Касатка

Подсвиров Иван Григорьевич

– Скоро экзамены. Думает она поступать вновь?

– Не интересовался, - отвечает Босов уклончиво, с тем стыдливо-умоляющим выражением глаз, по которому нетрудно определить, что разговор этот ему неприятен.

Дверь кабинета тихонько приоткрывается, и в щель просовывается чья-то взлохмаченная голова в сбитой на затылок шапке из потертых черных смушек.

– Заняты, Матвей Васильевич?

– По какому делу?
– сурово глядит на нежданного посетителя Босов.

– По личному. На свадьбу мясца выписать. Говядинки.

– А какой

сегодня день?

– С утра был вторник, Матвей Васильевич.
– Посетитель, корявый мужичонка в хромовых сапогах, потерянно мнется. Он как застрял в дверях, так и не решается шагу ступить в кабинет.

– Прием по личным вопросам только по средам и пятницам, пора запомнить, - ледяным голосом отчитывает его Босов.
– И на дверях, на табличке, белым по черному написано. Будьте добры, прочтите с той стороны.

– Свадьба, Матвей Васильевич.

– Когда?

– В субботу. Тут вам только расписаться, закавычку поставить, мужичонка трясет перед собою мятою бумажкой.
– Уважьте. Дочку просватал.

– Приходите завтра, - строго обрывает его Босов.

– Эх!..
– Лохматая голова исчезает, дверь с треском захлопывается.

Босов хмурится и вызывает секретаршу. Таня входит бесшумно, плавно и, как бы одаряя нас цветами своего платья, устремляет на Босова чуть встревоженные, нежные, почти влюбленные глаза:

– Что, Матвей Васильевич?

– Я же предупреждал, мы заняты. Почему ты его пустила?

– Я ему говорю: нельзя, - взволнованно оправдывается Таня.
– А Пантелей Макарович не слушается, сам вошел. Я думала...

– Что?

– Извините, Матвей Васильевич, вы разве не знаете?

Он ваш родственник.

Босов слегка краснеет, усмехаясь, качает головой:

– Ну и дела! Говоришь, говоришь, как об стенку горохом. Таня, по-моему, тебе лучше всех известно: я никому не делаю поблажек: ни брату, ни свату. Пожалуйста, в следующий раз будь построже с ними. Пусть привыкают к порядку. Никак, понимаешь, свою старинку не бросают. Ладно, Танюша. Босов взглядывает на часы.
– Подоспело время обедать. Принеси-ка нам что-нибудь поесть.

– Сейчас, Матвей Васильевич.
– Голос у Тани ласковый, обвораживающий, почти счастливый.

Она ушла, и Босов сердито кивнул на дверь:

– Видал его! Обиделся родственничек.

– Круто. Все-таки у него праздник. Возьмет и не пригласит тебя.

– Мне, дорогой Федор Максимович, не до танцулек.

Праздник!
– Босов прощупал меня сердитым взглядом.
– К ним приспосабливаться - текучка засосет, не вырвешься. Я уже по-всякому пробовал: и по-хорошему, и по-плохому. Не получается! Отпустишь гайки валят и валят толпой, по делу и без всякой нужды. Тогда я установил приемные дни и как отрезал: никому никаких поблажек.

Точка!
– Он прихлопнул ладонью по столу.

– Бывают же исключительные обстоятельства. Например, как у него: свадьба.

– Перетерпит. Не бойся, земной шар не сдвинется.
– Босов заглянул через мое плечо в бумаги,

недовольно поморщился.
– Я их знаю. Так на чем мы остановились?

– По-моему, ты не прав, - сказал я. Этот мужичонка чем-то задел меня, после его ухода стало неловко, стыдно и за Матвея, и за себя, что не вступился.
– Что тебе, трудно было расписаться? Всего-то несколько секунд. Дело не стоило выеденного яйца, мы больше говорим о нем.

– Конечно, не трудно. Но принцип есть принцип, - твердым голосом, с убежденностью в своей правоте отрезал Матвей.
– Гуманист... Я знаю, что делаю.

– Вряд ли он придет к тебе завтра.

– Как миленький чуть свет прибежит.

– Ну, а если не прибежит?

– Его забота.
– Матвей пожал плечами.

– И тебе не жаль его?

– По-человечески?
– Матвей задумался.
– Скоро проводим его на пенсию. Так что...
– Он снова немного помедлил.
– Так что сам понимаешь! Хотя не скрою: жалко.

Я ведь тоже не сухарь и сознаю его обиду. Но все куда сложнее, чем тебе кажется. Тут отвлеченный гуманизм не поможет. Сядь вот сюда, - он показал на свое кресло, - всем нутром это почувствуешь.

– Старичка раньше времени списываешь. Он еще понадобится колхозу.

– Не перегибай палку, - Матвей провел рукою по волосам.
– Никто его не списывает. Но куда денешься от факта: через месяц уйдет Пантелей Макарович на пенсию, и поминай старика как звали. Да и дочку он выдал не за нашего... А нам работать, поднимать хозяйство. Поэтому главный упор я делаю на молодежь, специалистов, и в первую голову - на механизаторов. Он скосил глаза на часы и, все больше и больше возбуждаясь, принялся снова расхаживать по ковру.
– Ты ловишь меня на мелочах, но я, брат, знаю одно:-молодым строить комплекс, им же работать на нем. Поэтому, как говорят французы, вернемся к нашим баранам. Да, Федор Максимович! Комплекс... Это будет настоящая фабрика мяса и молока!

Вернулась Таня, расстелила на большом столе салфетку и поставила кастрюли с борщом и котлетами, чай в термосе, положила хлеб.

– Разлить?
– Она с выжиданием посмотрела на Босова.

– Спасибо, Танюша. Мы сами, - отчего-то краснея и без цели перебирая у себя бумаги, отозвался Босов.
– Ты свободна. Иди тоже пообедай.

– Может, вы составите нам компанию, осчастливите нас?
– предложил я Тане. Но она сделала лицо недоступно-строгим, ниточки ее темных бровей возмущенно взлетели кверху.

– Нет уж, я пойду. Приятного аппетита.

Чтобы удержать ее на минуту, я сказал:

– Вы, говорят, поступали в институт и, наверное, снова готовитесь к экзаменам?

Таня с подозрением и лукавством взглянула на Босова, как бы выражая ему свое неудовольствие, и буднично ответила мне:

– Я раздумала. Никуда не хочу. Мне и здесь нравится... с Матвеем Васильевичем.
– Последнее добавление она произнесла с каким-то внутренним вызовом и выразительно, прямо посмотрела на Босова.