Кащеево царство
Шрифт:
– Отвяжите русичей и отведите их обратно в затвор.
Первым освободили от пут сомлевшего боярина. Подхватив его под руки, югорские невольники поволокли Якова к стоявшим невдалеке нартам. Затем отвязали остальных новгородцев. Славяне были измучены голодом, холодом и едким дымом. Кто-то пытался идти сам, но большинство валилось с ног. Слышался резкий кашель, стоны, ругательства. Рядом с каном вдруг вырос Савелий.
– Господин! – испуганно залепетал он. – Неужто ты хочешь отпустить Якова Прокшинича?
Вождь скосил на него небрежный взгляд, выслушал толмача и кивнул.
– Да. Твой народ хорошо заплатит за него.
– Не делай
Унху с сомнением поглядел на него, пожевал губами.
– Что-то много советчиков развелось кругом.
Он тронул лося пятками и с показным равнодушием проехал мимо купца. Тот дёрнулся было за ним, но на пути Савелия выросли суровые чудинские ратники.
– Господин, – громко заныл Савелий, отбросив в сторону осторожность, – он убьёт тебя. Убьёт нас всех. Это – жуткий человек, сущий демон. Не отпускай его, умоляю!..
Русичи услышали его вопли. Упырь Дырявый, тоже лежавший на нартах, приподнял голову и прохрипел заиндевевшими губами:
– Ишь ты, душегуб какой! Всё ему мало…
А Савелий, не слыша его, тащился позади лося и повторял:
– Убей Якова, господин! Убей кровопийцу! Не даст он тебе покоя, покуда жив…
Предчувствие того, что боярин спасётся от неминуемой смерти, затопило купца страхом. Его пугало даже не возмездие, а худая слава, которая разнесётся о нём, если Яков вырвется из Югры. Остальных пленников он не боялся – кто поверит чадину, очернившему житого человека? А вот боярское слово имело вес, его непросто было перешибить присягой, пусть и сдобренной серебром и златом. И потому Савелий влёкся за уезжающим каном как попрошайка и умолял, умолял… Наконец, Унху сдался.
– Ладно, – сказал он, поворачивая лося к Савелию. – Будь по-твоему. Но за смерть этого человека твой бог взыщет с тебя.
Он дал знак слугам, и те снова потащили боярина к идолу. Остальные русичи, бывшие рядом, ухватили было Якова за ноги и за шиворот, чтоб не отдать на заклание язычникам, но куда им, голодным и обмороженным, было тягаться с воями кана!
– За всё с тебя бог спросит, Савка! – прокричал кто-то из новгородцев. – Будешь держать ответ перед Святой Софией…
Яков был уже без памяти. Его прислонили к идолу, обвязали толстыми верёвками.
– Жги! – махнул рукой Унху.
Сам он не хотел смотреть на смерть боярина и погнал лося к терему. Вои двинулись за ним, волоча нарты со сваленными на них вповалку русичами. На площади осталось лишь несколько слуг да два бойца, присматривавшие за порядком.
На следующий день, вечером, когда русские пленники, проглотив скудный ужин, помолились на ночь, двери их узилища вдруг раскрылись, и внутрь ступили два югорских ратника. Прищурившись в тёмной затхлой избе, едва освещённой одной-единственной лучиной, они высмотрели в скоплении сидящих на шкурах людей Упыря Дырявого и решительно затопали к нему.
– Вы чего это? – пролепетал тот, сжавшись.
Ратники молча подхватили ушкуйника под локти, рывком поставили его на ноги и повели к выходу.
– Ой, люди христианские, спасите мою душу! – запричитал тот, в отчаянии оглядываясь на собратьев по несчастью.
Но что те могли сделать? Лишь осенить увлекаемого крестным знамением да прошептать тихую
Ратники посадили ушкуйника на нарты и помчались куда-то по убогим улочкам югорской столицы. Тут и там им попадались сожженные дома, валялось тряпье, полозья скрипели по замёрзшей крови. Кое-где лежали подмороженные полураздетые трупы, под стропилами болтались на сушёных жилах свежеотрубленные головы. Бродили пьянчуги, из открытых окон летел пух и разные обломки, слышались крики боли и смачный гогот. Упырь с удивлением озирался, не узнавая города. Что стряслось? Неужто пришли новые завоеватели, убившие местного князька? Или это югорцы продолжают отмечать победу над русичами?
– Куда едем, братцы? – робко полюбопытствовал он у сопровождающих.
Те смолчали, да он и не ждал ответа. Лицезрея всеобщую сумятицу, Упырь почти уверился, что его везут на очередной дикий обряд, итогом которого, возможно, станет его смерть. А потому принялся втихомолку творить молитву Христу, Богородице и Золотой Бабе, прося их избавить от лютой казни.
Нарты пересекли площадь, немного углубились в одну из улочек и остановились у ничем не примечательного бревенчатого сруба. Ушкуйника столкнули с нарт и повели к низкой дверце. Сруб был полуврыт в землю, а потому прибывшим пришлось нагнуться, чтобы ступить внутрь.
Они оказались в крохотных сенях. Отряхнули снег с черок, сняли шапки. Дверь в горницу открылась, в проходе показалась старая югорка. Один из воев что-то казал ей, она кивнула и ушла обратно. В горнице послышались шаги, затем какое-то шуршание, короткая перебранка, наконец, югорка вернулась и что-то произнесла. Ратники толкнули Упыря вперёд.
Просеменив на подгибающихся ногах в горницу, русич поднял глаза и обомлел. Перед ним на покрытом шкурами топчане, словно царь на престоле, сидел Савелий. Житый человек изменился. Теперь он был облачён в красочное чудинское одеяние с вышивкой, на разноцветном поясе его болтались медные и серебряные обереги, а с левого бока выглядывала рукоятка ножа из белой кости. Волосы были тщательно причёсаны, борода пострижена клинышком, отмытое лицо сияло довольством и надменностью. Взглянув на воев, приведших ушкуйника, Савелий кивнул и чуть пошевелил указательным пальцем правой руки. Ратники утопали на улицу, а старуха-югорка, шаркая, пропала во внутренних покоях дома. Упырь и Савелий остались вдвоём.
Купец некоторое время созерцал пленника, затем произнёс:
– Жить хочешь?
– Хочу, – кивнул ушкуйник, поддерживая худые штаны.
– Тогда будешь служить мне. Сделаешь то, что я скажу, получишь богатую награду. Понял?
– Понял.
– А будешь трепать по дворам языком – отрежу и его, и нос с ушами. Ясно?
– Ясно.
– Отныне я для тебя – господин. Так меня и будешь величать.
– Слушаюсь.
– Слушаюсь, господин, – поправил его Савелий.
– Слушаюсь, господин.
Купец смерил его презрительным взглядом.
– Домой хочешь вернуться?
– Хочу, господин.
– Вернёшься. Но для этого выполнишь одно задание.
– Какое, господин?
Савелий поднялся, закрыл двери и вернулся на топчан.
– Золотую Бабу знаешь? – спросил он.
– Как не знать!
– Я получить её хочу. Чтобы в Новгород с почестями вернуться. Там за такое богатство милостями осыпят. И тебя заботами не оставлю. Смекаешь?
– Смекаю, господин.
– Вот и хорошо. А где эта Баба, знаешь?