Катя
Шрифт:
Все её замыслы о том, чтобы с размахом прокатиться по планете, вдруг разом потускнели.
Наташка права, это всё не то, ложный порыв смутных желаний, мерцающий обман, иллюзия. Но и Наташку влечет непонятно куда. Чего она хочет вообще не понять. Что значит: «Не забыть бы, застрелиться перед сном». Разве так можно шутить? Зачем она так любит говорить о смерти?
А ведь только что она, Катя, могла разбиться насмерть. Прямо сейчас её жизнь могла закончиться, так и не начавшись. Странно, что эта мысль не вызывает страха. Очень странно.
***
Ещё ничего не началось, а Наташа уже
В фойе параллельно проходила выставка живописи, посетители которой переходили от картины к картине, запивая впечатления шампанским. У одной из картин Олег беседовал с молодым человеком в темном шелковом кашне поверх рубашки навыпуск. Со стороны могло показаться, что это художник, но это был не художник, это был следователь одной из спецслужб Сергей Ильич Кузнецов. С Олегом они были ровесники и, не то чтобы друзья, скорее, просто приятели.
– Тема сошла на нет, – сказал Олег, – это значит, что генерал Зубов скоро будет на свободе. Помяни моё слово, к этому идет, а Захаров вообще сухим вышел.
– Посмотрим, – равнодушно сказал Сергей.
– Посмотрим?! – удивился Олег. – Я не ослышался? Ты сказал: посмотрим? – Олег вручил ему флешку с логотипом EG на кожаной вставке. – Держи, зритель! – сказал он и явно недовольный разговором ушел.
Кузнецов сунул флешку в карман и обратился к висящему на стене живописному пейзажу. Он хорошо помнил этот пейзаж, картина была конфискована у того самого генерала, о котором говорил Олег, и проходила по делу как вещественное доказательство наряду с другими предметами роскоши и антиквариата, наряду с многочисленными объектами недвижимости, наряду с десятью миллиардами наличных рублей, с полутора миллиардами долларов и миллиардом евро.
Пейзаж спокойно висел на выставке, интересно, где сейчас всё остальное. Всё это было как минимум странно, впрочем, Сергей Ильич Кузнецов уже ничему не удивлялся.
***
В это время на сцене зрительного зала французский режиссер представлял свой новый фильм. Его речь переводила стоящая рядом стильно одетая девушка.
– Этот фильм, – говорил он, – можно было бы назвать: «Странствие» или «Обретение», но я назвал его «Свобода, ведущая народ». И хотя речь идет о чисто французской истории, я надеюсь, что этот тернистый путь к свободе будет понятен и близок российскому зрителю. Тем более, что главная героиня, по воле судьбы оказавшись во Франции, пройдя через все тяготы, лишения и невзгоды, испытав всю суровость жизни на чужбине, главная героиня… – режиссер на секунду замолчал и затем сказал: – Впрочем, знакомьтесь! – Обращая внимание зрителей на девушку-переводчика, он поднял руку и перешел на русский язык: – Главная героиня фильма – легенда французского сопротивления – русская девушка Яна!
Под бурные аплодисменты Яна кокетливо сделала книксен. Скучающая в первом ряду Наташа вяло похлопала в ладоши и под шумок вышла из зала.
***
В фойе, чуть осмотревшись, она подошла к сервировочному столику, подхватила
– А я вас знаю, – сказала она. – Вы приходили отнимать деньги у моего соседа, у генерала, – уточнила Наташа и улыбнулась.
– Конфисковывать, – поправил Кузнецов.
Он заочно знал эту девушку, знал её имя, неоднократно видел её, она действительно была при обыске в качестве понятой, и ещё она была дочерью человека, с которым у следователя Сергея Кузнецова были старые счеты. Но дочь за отца не отвечает, и сейчас Сергей удивлялся тому, что он ни разу не видел, чтобы она улыбалась? Не заметил? Это и было странно, ведь она очень красиво улыбалась.
– Вы любите живопись? – спросила Наташа.
Она сделала ударение на слове «живопись», будто следователь Кузнецов мог любить всё что угодно, но только не живопись.
– Вас это удивляет? – встречным вопросом ответил Сергей.
Наташа пожала плечом и посмотрела на пейзаж. Кузнецов продолжал смотреть на неё.
– Почему вы ушли с фильма? – спросил он.
– Вы за мной следили! – воскликнула Наташа и повернулась к нему. – Это даже приятно. Надеюсь, не с целью конфискации?
– С конфискацией я, кажется, опоздал.
Наташа на секунду опустила взгляд. «Это уже похоже на флирт», – подумала она и сказала:
– Фильм ужасный, вернее, о том, как ужасна жизнь. Еще он очень длинный – три часа! И я его уже смотрела.
Она снова обаятельно улыбнулась и, не сводя глаз с Кузнецова, пригубила шампанского.
– Знаете, я, пожалуй, куплю, – сказала она. – Да, куплю. Поможете мне донести этот шедевр до дома? Здесь рядом, вы же в курсе.
***
Катя давно уже выключила приемник, уже высохли слезы, но в сердце ещё звучало адажио Альбинони, и на душе было тягостно и светло, и задумчиво грустно.
Вслед за десятком машин она остановила свой джип на светофоре. Загорелся зеленый, но машины продолжали стоять. Впереди на перекресток выходили люди, их становилось всё больше и больше.
Катя знала о демонстрациях и митингах, по телевизору они её не волновали, но сейчас ей нужно было проехать, просто проехать и всё, а ей говорят – нет! И вот это уже очень раздражало.
Водители, нервно сигналя друг другу, хаотично разворачивались. Следуя их примеру, Катя лихо развернула машину, да так, что едва не столкнулась с прущей навстречу махиной с брандспойтом.
– Дебил! – крикнула Катя, объезжая махину, за которой к перекрестку бежали гвардейцы.
Катя надеялась объехать толпу по параллельной улице, но на следующем перекрестке ей не дал повернуть полицейский. Катя высунулась в окно.
– Как мне туда проехать? – нервно спросила она.
– Никак, – буркнул полицейский и обернулся на звуки выстрелов.
– Там что, стреляют? – спросила Катя.
– Проезжайте, проезжайте! – Полицейский раздраженно взмахнул полосатым жезлом.
В плотном потоке машин, проклиная всё на свете, Катя позвонила подруге.
– Да, дорогая, ты приехала? – прозвучал из динамиков бодрый голос.
– Наташка! Тут трындец какой-то! К тебе никак не прорваться, кружу пока… не знаю…
– Да, я сама обалдеваю, кругом народ, конец света! – весело сказала Наташа.