Катюша
Шрифт:
Она вступила в старые кварталы, как охотник вступает в лес в первый день охотничьего сезона. Глаза неустанно шарили по стенам и крышам, а руки лежали на камере, как на ложе двустволки. “Руки на затворах, голова в тоске...” Отец очень любил Окуджаву. Больше Окуджавы он любил, пожалуй, только свою работу, да еще иногда, впрочем, довольно редко, ее, Катю.
Потом она забыла обо всем постороннем, потому что началось то, что она, подобно своему отцу, любила больше всего на свете — работа. “Конечно, — подумала она мимоходом, — мне легко любить свою работу: все-таки я не гайки калибрую и не строчу семейные трусы. Хотя вот Толоконникова, например, свою работу
В кассете оставалось не более десятка кадров, когда она решила передохнуть. Найдя уличное кафе, она взяла чашку кофе и уселась на пластиковый стул под красно-белым зонтиком с рекламой “Лаки страйк”, умиротворенно щурясь на неяркое солнышко, понемногу отпивая из чашки и благодушно покуривая. Катя чувствовала, что ее сегодняшняя охота была удачной, хотя окончательно все прояснится, конечно же, только дома, в тусклом красном свете фотографического фонаря.
Время близилось к полудню, и выпущенный, наконец, на волю Валерий Панин по кличке Студент, добравшись до дома пропавшего без вести коллекционера Юрия Прудникова, придирчиво осматривал свой проведший сутки на обочине дороги “порше”, а невыспавшийся майор Селиванов приступил к отработке версии, по которой Панина подставил кто-то из их с Прудниковым общих знакомых. Дело было за малым — найти такого знакомого, но майор не отчаивался, свято веря в результативность обыкновенной, навевающей тоску своей монотонностью будничной работы.
Внимание Кати привлек остановившийся на углу мужчина в длиннополом пальто. У мужчины было очень необычное, запоминающееся лицо. Оно не было красивым, но поражало какой-то особенной значительностью, осмысленностью, сквозившей во всех чертах. “Бабы на него должны пачками вешаться”, — решила Катя, торопливо навинчивая на камеру длиннофокусный объектив — кадр должен был получиться редкостный: одухотворенное лицо, тронутые сединой виски, а на заднем плане — перспектива старой улицы, желтью липы... Она навела резкость и трижды торопливо щелкнула затвором “минольты”.
Мужчина вздрогнул — у него, похоже, был отменный слух — и резко обернулся в тот самый момент, когда Катя опускала аппарат. Он поднял руку, словно пытаясь запоздало прикрыть лицо, но, поняв, видимо, что уже поздно, быстро оглянулся по сторонам и широко зашагал прямиком к зонтику, под которым сидела Катя. Было очевидно, что перспектива сделаться фотомоделью не привела его в восторг.
Когда он приблизился. Катя поняла, что расстояние многое от нее скрыло. У незнакомца были мешки под глазами, небритый подбородок, а от крыльев носа к уголкам рта залегли глубокие
— Вы меня снимали? — без предисловий обратился он к Кате и потер шею здоровой рукой.
— Здравствуйте, — сказала ему Катя.
— Здравствуйте, здравствуйте... Вы только что снимали меня, мне не показалось?
— Вам не показалось. А вы что, имеете что-нибудь против?
— Именно. Прошу вас, отдайте мне пленку.
— Да вы что, с ума сошли? Вы секретный агент или верите, что фотографии можно использовать для колдовства?
— Милая девушка, вас совершенно не касается, кто я такой и во что я верю. Если вы не хотите отдать пленку из простой любезности, я могу ее купить. Сто долларов вам хватит?
— Послушайте, — терпеливо, как капризного ребенка стала вразумлять его Катя. — Эта пленка не продается и не отдается, потому что она мне нужна. Я работала над ней целый день, и вовсе не собираюсь лишаться всего из-за одного несчастного кадра. Это творческая работа, понимаете? Мой шанс, если хотите. Но если вас так пугает перспектива быть запечатленным, я могу твердо пообещать, что не стану печатать ваши фотографии и уничтожу негативы сразу же после того, как пленка будет проявлена. Вас это устроит?
— Нет, — после короткого раздумья сказал мужчина, — не устроит. Я должен быть уверен.
— Если вам мало моего слова... — начала Катя.
— Да, — отрывисто перебил ее незнакомец, — мало. Мне нужна пленка. Триста долларов.
— Вы можете лично присутствовать при проявке, — невозмутимо договорила она. — Только предупреждаю вас: если вы избрали такой оригинальный способ для завязывания уличного знакомства, лучше бросьте эту затею прямо сейчас. Мой тренер по дзюдо очень мною доволен.
— Вот сумасшедшая, — пробормотал незнакомец, снова тревожно озираясь и потирая шею. — Послушайте, я ценю ваше предложение, но у меня совершенно нет времени... Черт, я и так слишком долго здесь торчу. Если вы уже допили свой кофе, может быть, вы не откажете мне в любезности пройти со мной несколько шагов?
— Какая таинственность, — небрежно сказала Катя. — Я вижу, вы спешите, так не тратьте свое драгоценное время даром. Пленку я вам не отдам и никуда с вами не пойду.
— Я вас очень прошу, — сказал незнакомец, снова потирая шею.
Чем дольше Катя наблюдала этот жест, тем меньше он ей нравился.
— Вы просто не понимаете, насколько это важно. Позвольте мне хотя бы объяснить...
— Ну хорошо, — сказала Катя, неохотно вставая. — Говорите, только побыстрее. Я, знаете ли, тоже тороплюсь.
— Никогда бы не подумал, — сказал незнакомец, вежливо беря ее под локоть и направляя вниз по улице. — Поверьте, это имеет огромное значение, и не только для меня.
— А для кого же еще? — спросила Катя. — Уж не для меня ли?
— Вот именно для вас, — подтвердил незнакомец, отпуская Катин локоть и потирая шею. — Сделав этот снимок, вы подвергли смертельной опасности и меня, и себя.
— Ужас какой. Я просто не усну.
— В этом нет абсолютно ничего смешного. Не удивляйтесь, если в одно прекрасное утро вы проснетесь мертвой.
— Надо же, как страшно. И все это из-за фотографии вашего мужественного профиля на фоне старого города?
— Совершенно верно. Поэтому я прошу вас отдать мне пленку во избежание подобных неприятностей.