Катюша
Шрифт:
Скорчив рожу своему отражению, она набросила халат и осторожно, двумя пальцами приподняла брошенные поверх корзины с грязным бельем джинсы. Беглый осмотр лишний раз убедил ее в том, что она знала и так: стирать джинсы уже не стоило.
На протянутой по диагонали комнаты леске висели уже просохшие фотографии. Еще проявляя пленку, она убедилась в том, что день не пропал даром — снимки получились вполне удовлетворительные, и Катя порадовалась, что сумела отстоять свое детище от покушавшегося на него психа. Сейчас, вечером, события этого сумасшедшего дня подернулись этакой туманной дымкой, представляясь, видимо, в силу своей полнейшей
Три фотографии странного незнакомца висели отдельно.
Катя подошла к ним и вытянула плотные прямоугольники бумаги из-под зажимов. Фотографии получились именно такими, какими она их задумала — длинное породистое лицо на фоне старых домов, прищуренные глаза, тронутые благородной сединой виски... На фотографиях, однако, хорошо было видно то, чего она не разглядела издалека и что так напугало ее в этом человеке при ближайшем рассмотрении: было в этом лице что-то волчье, едва уловимое, отталкивающее, словно в лице оборотня или одержимого бесами.
Чем дольше она разглядывала эти фотографии, тем четче и рельефнее проступали в памяти и бредовый разговор на улице, и сумасшедшая, совершенно нереальная, какая-то киношная поездка на машине, и ее прыжок на корявый жесткий асфальт... “А ведь он не успокоится, — холодея, подумала Катя. — Он был готов на все, это у него на физиономии было написано, причем большими буквами, и он будет меня искать, а когда найдет, свернет шею, как курице”.
“А ну, не хнычь, — прикрикнула она на себя. Искать ее будут, сиротинку беззащитную. Пусть поищет, коли не лень. Сколько нас миллионов в этом городе — семь, восемь? Или уже девять? При самом грубом подсчете это дает от трех до пяти миллионов баб, не считая приезжих. Вот пускай поищет, если ему так приспичило, а мы тем временем спокойненько посидим дома, нам с такой разрисованной мордашкой все равно на люди показываться нельзя... Он ведь даже имени моего не знает, не то что адреса. И потом, он ведь, похоже, торопился. От милиции, что ли, прячется? Ну, это дело не мое, а только задерживаться ему здесь явно не резон.
А может быть, он просто к бабе бегал. Жене чего-нибудь наврал, а сам — к бабе. А тут я его — щелк! А жена ревнивая. Или, например, не жена, а любовница. Любовница у него крутая, возглавляет какую-нибудь навороченную совместную фирму, он там тоже работает, спит с шефессой за блага земные, а за утешением бегает к какой-нибудь продавщице или секретутке, потому как шефесса его — старая корова, на которую без слез не глянешь, а ему с ней, сами понимаете, спать...
Н-да, наворотила, — критически подумала она. Хотя, конечно, если бы дело обстояло именно так, все было бы очень просто. Щелкнули мужика не там, где он должен бы, по идее, находиться, да не вовремя, да под соответствующее настроение, вот он с нарезки и сошел. Остынет, выпьет рюмочку и успокоится. Хорошо бы, кабы так.
А если не так? Что, если это какой-нибудь уголовник?
Ну и что, собственно? Разве что прямо перед нашей встречей он там поблизости кого-нибудь убил... Нет, все равно получается какая-то ерунда.”
Воздух в комнате был сизым от застоявшегося табачного дыма. Катя подошла к окну и открыла форточку. Вместе со струёй влажного прохладного сквозняка в комнату проник отдаленный шум подъехавшей к подъезду машины и едва слышный стук закрывшейся дверцы.
Катя вернулась к разложенным на столе фотографиям и снова принялась вглядываться в них, пытаясь прочесть ответ на этом странном лице. Или ответ следует искать где-нибудь в другом месте? Может быть, в объектив аппарата попало что-нибудь такое на улице, чего она не должна была видеть?
Она снова уставилась на фотографии, на этот раз скрупулезно просматривая каждую деталь пейзажа, но ее занятие было прервано звонком в дверь.
Катя вздрогнула и замерла с фотографией в руках. Все ее страхи в одно мгновение вернулись к ней и сконцентрировались в ногах, моментально ставших легкими, словно отдельными от тела и готовыми в долю секунды сорваться с места и умчать ее за тридевять земель в тридесятое царство.
Звонок повторился — длинный и настойчивый, и сразу же в дверь замолотили кулаком. Катя на цыпочках подкралась к двери и посмотрела в глазок. Глазок был черным — по всей видимости, снаружи его прикрыли пальцем.
— Кто? — каким-то не своим, писклявым голосом спросила она.
— Кто, кто... Конь в пальто, — донесся из-за двери знакомый женский голос. Реплика сопровождалась коротким хохотком, который правильнее было бы охарактеризовать как добродушное ржание.
— Вот сучка, — с облегчением сказала Катя, нащупывая трясущейся рукой ребристый барабанчик замка и отпирая дверь.
Верка Волгина возникла на пороге во всей своей сногсшибательной красе: в кожаном плаще до пят, между распахнутыми полами которого сверкали умопомрачительные колени и бедра, из-за коих, если верить их обладательнице, мужики плакали, а один даже пытался застрелиться, но промахнулся; ниже всего этого великолепия располагались бешено дорогие шузы, а выше сияла блаженной рекламной улыбкой сплошь покрытая боевой раскраской от Кристиана Диора и мадам Шанель ослепительно-яркая голливудская физиономия; волосы у Верки на этот раз были платиновые в прозелень, уши отягощали серьги дутого золота, и, как всегда, окружало ее облако запахов, на тридцать процентов состоявшее из паров дорогого спиртного, и на семьдесят — из еще более дорогой парфюмерии. В общем, Верка Волгина выглядела тем, кем и являлась на самом деле, то есть вполне преуспевающей, находящейся на самом пике своей карьеры девочкой по вызову.
— Привет, подруга, — пропела Верка, вплывая в квартиру.
Катя подождала, пока облако ароматов втянется в прихожую за своей хозяйкой, и закрыла дверь.
— Привет, — сказала она и прислонилась плечом к стене — ноги держали плохо.
— А ты все фотографируешь, — все так же нараспев констатировала Верка, по-хозяйски озираясь в комнате.
— Ага, — сказала Катя, входя следом. — А ты чего не на работе?
— А я сейчас не работаю, — заявила Верка, плюхаясь в единственное кресло и высоко задирая ноги. — У меня сейчас спонсор.
— А ты его, часом, с собой не притащила? — испуганно спросила Катя, хорошо знавшая привычки школьной подруги. Верка могла отколоть и не такое, да и откалывала не однажды, если уж говорить начистоту.
— Не, — беспечно махнула рукой Верка, роясь в недрах своего всеобъемлющего плаща. — Он нынче на разборке, до утра не вернется. У меня вечер свободный, еду я мимо и думаю: что-то я давно у Катюши нашей не была, чего она там у себя делает? А она опять фотографирует. Ты когда поумнеешь, подруга?