Катюша
Шрифт:
Это тебе не кино, Скворцова, не Голливуд какой-нибудь. Это наши отечественные отморозки в полный рост и со всеми прибамбасами. Сотрут они тебя в порошок, даже мокрого места не останется...”
Плевать, — подумала Катя. Почему-то мысль об отморозках, жаждущих стереть ее в порошок, ее ничуть не беспокоила — наверное, она просто свыклась с этой мыслью. Ведь привыкает же, в конце концов, человек каждый божий день переходить улицу, содрогающуюся от рева проносящихся на огромной скорости автомобилей. Некоторым, конечно, не везет, но большинству-то удается выжить... Просто надо очень внимательно смотреть по сторонам и уметь вовремя отскочить, —
“Так и будем действовать, — решила она. — Все равно, других вариантов нет и не предвидится ”.
Она допила кофе и вымыла чашку, с удовольствием проигнорировав заботливо приготовленный душкой Колокольчиковым завтрак — есть, как всегда по утрам, не хотелось, а о здоровом образе жизни думать пока что вряд ли стоило. “Если останусь жива, — решила она, — каждое утро буду завтракать, наберу вес и сделаю себе пристойную фигуру, а то перед мужиком раздеться стыдно”. Она вдруг вспомнила, что в ночь перед своей смертью Верка Волгина назвала ее Кощеем.
“Как в воду глядела, — с легкой грустью подумала Катя. — Верку уже похоронили, а меня смерть не берет, хотя Верка-то как раз была не при чем”.
Она убрала продукты со стола в холодильник, мимоходом удивившись бессмысленности своих действий: казалось бы, в преддверии того, что должно было произойти через пару часов, ее вряд ли могла волновать судьба колокольчиковского продовольствия, а вот поди ж ты. “Получается, — подумала она, — что все мы на три четверти состоим из условных рефлексов. Как это в той пословице? Помирать собирайся, а жито сей...
Кто это здесь собрался помирать, — прикрикнула она на себя. — И думать не моги, Скворцова. Мы с тобой еще не отблагодарили нашего мента за гостеприимство, а ты — помирать...”
Она снова села за стол и медленно, растягивая удовольствие, выкурила сигарету, бездумно глядя в незанавешенное окно на облетающие липы, между которыми простиралась начисто вытоптанная подрастающим поколением, теперь раскисшая от дождей земля, вдоль и поперек пересеченная растрескавшимися асфальтовыми дорожками. “Скоро Новый год, — подумала она и стала думать про Новый год, — потому что вставать и выходить под дождь ужасно не хотелось. — Ведь была же вчера дома, подумала она, так почему было не взять зонтик... Мокни вот теперь, как дура”.
Она сходила в прихожую, сделала телефонный звонок, который сделать было необходимо, вернулась на кухню, закурила еще одну сигарету, но, сделав три или четыре затяжки, раздавила ее в пепельнице. Курить больше не хотелось, да и время тянуть не стоило. Нужно было еще осмотреться на месте, прикинуть, что к чему, оборудовать наблюдательный пункт и занять позицию до того, как туда прибудут остальные участники праздника — в погонах и без.
Троллейбус, подвывая и дергаясь, полз от остановки к остановке. Внутри было тепло и сыро от битком набитых в него по-осеннему бледных людей в мокрой одежде и капающих зонтов. Мимо судорожными рывками проплывали улицы, превратившиеся в сплошные потоки зонтов и нахлобученных капюшонов. На остановках зонты стояли терпеливыми группками, начинавшими волноваться при приближении троллейбуса. Легковые автомобили проносились с мокрым шипением, обдавая газоны потоками грязной воды, когда колеса попадали в выбоины. Вода с плеском рушилась на газон, иногда доставая до тротуара, и тогда зонты шарахались в сторону и из-под них выглядывали раздраженные лица.
Когда Катя делала вторую по счету
–
Катя вылезла из троллейбуса, привычно перебежала дорогу, игнорируя подземный переход, прошла дворами и углубилась в длинное бетонное ущелье, прихотливо изгибавшееся между ЛТП, где томились всухомятку страждущие братья по разуму, и ремонтными мастерскими, где опять гулко громыхали каким-то железом и раздавались истеричные звонки и завывания козловых кранов. “Сюда бы его заманить, — подумала она, — тут бы мы поговорили без помех, да только как ты его сюда заманишь? Не мальчик он уже — за гобой бегать. А, чего там! Как сумеем, так и сыграем”.
Она вынырнула из каменной кишки и осмотрелась. Кавалерия еще не прибыла, и вообще все было тихо и мирно, словно ничего особенного не происходило, да и не должно было произойти. “А может, так оно и есть, — со смесью испуга и облегчения подумала она. — Банкир решил, что ездить по моим вызовам ниже его достоинства, Колокольчиков ничего не сказал Селиванову, а мой сегодняшний звонок пропал втуне, и я проторчу здесь, как дура, до вечера, и придется опять что-то придумывать — не пускать же все на самотек... Ах, как было бы славно пустить все это дерьмо на самотек — авось, рассосется... Да нет, чепуха это все, просто еще рано, я ведь и собиралась явиться пораньше...”
Катя еще раз осмотрелась повнимательнее, специально обращая внимание на припаркованные у обочин автомобили, в которых могли скрываться наблюдатели, и, не обнаружив ничего подозрительного, двинулась к своему дому, мимоходом пожалев тех, кто в погоне за острыми ощущениями тратит бешеные деньги, куда-то едет, что-то такое покупает или колется всякой дрянью: то, что она испытывала, просто пересекая по диагонали свой скользкий от раскисшей глины двор, намного превосходило все переживания, которые можно было купить за деньги.
Миновав свой подъезд, Катя направилась к соседнему. Старенькой кремовой “волги” на стоянке перед домом не было, что означало, как минимум, пятьдесят процентов успеха — Степанцовых-старших, судя по всему, не было дома, а были они, скорее всего, на гастролях, как обычно в это время года. Оставалось только убедиться в том, что Степанцов-младший пребывает дома и что он там один. В просторном вестибюле Катя заглянула в почтовый ящик Степанцовых. Там было пусто, значит, дома кто-то все-таки был.