Катюша
Шрифт:
Пятна на лице Толоконниковой сделались сиреневыми, потом посерели и медленно исчезли. Редактор с интересом наблюдал за этой игрой красок, думая, что Толоконникова сейчас до неприличия похожа на морского зверя спрута, он же осьминог, он же октопус. “Ну и женушка кому-то достанется, — подумал он. — Не баба, а цветомузьгкальная приставка”.
Справившись с приступом бешенства, Толоконникова раздраженно схватила со стола визитку с записанным на обороте адресом и скрипучим, не своим голосом спросила:
— Что снимать?
— Когда начнется, сама увидишь, — сказал редактор, резонно рассудив, что, если он
— Тридевять земель, — недовольно пробормотала Толоконникова, разглядывая карточку с адресом, но редактор промолчал, погрузившись в изучение каких-то бумаг, и она вышла, демонстративно хлопнув дверью.
Редактор поднял голову, сделал в сторону двери неприличный жест и вернулся к изучению макета следующего номера еженедельника. Вскоре, однако, он бросил бумаги на стол и откинулся в кресле, барабаня пальцами по подлокотнику. Какая-то заноза засела в мозгу и не давала сосредоточиться, настоятельно пытаясь привлечь к себе его внимание. Что же это было?
Он попытался восстановить последовательность событий, но это дало ему очень мало.
Был звонок... странный, явно искусственно измененный голос сообщил, что ожидается задержание крупного бандформирования, назвал время и адрес и предупредил, что возможна перестрелка... Голос? Голос был женский и показался знакомым, но дело, похоже, не в голосе... Потом я вызвал Брагину... зад у нее — экстра, люкс!.. Н-да... Пришла Толоконникова... нет, она не в счет, она дура и к делу не относится. Дождик... Тридевять земель... Карточку с адресом не забыла, и то ладно... Стоп, вот оно! Карточка с адресом. Адрес!
“Ах ты, дубина, — обругал себя редактор. Это же Скворцовой адрес. Дом, во всяком случае, ее. Так вот это чей был голос! То-то же я смотрю... Развлекаешься, значит, тварь. Шутки, значит, шутишь. Дошутишься, Скворцова. Знаю я пару человек — и пугач твой тебе не поможет. Ах ты, мразь!
Репортажа, конечно, никакого не будет, — подумал он, постепенно успокаиваясь. — Вернуть, что ли, эту дуру? Поздно, она, скорее всего, уже ушла. И потом, пусть прогуляется, ей это полезно. И чем черт не шутит — бывают же совпадения! А вдруг звонила все-таки не Скворцова, и там действительно будут брать банду? Пропустить такое событие было бы просто обидно. А со Скворцовой сочтемся, дайте только срок”.
Решив так, он окончательно успокоился, вызвал Брагину и попросил у нее кофе на двоих. Ладка вздохнула и включила кофеварку. Пока та хрипела и булькала на подоконнике, она придирчиво проинспектировала собственную внешность, устранила пару мелких, незаметных для постороннего взгляда дефектов и на всякий случай положила в рот мятную резинку — шеф любил свежее дыхание, хотя Ладка никогда не могла понять, зачем оно ему нужно: целоваться-то он любил, но места для этого выбирал, мягко говоря, нетрадиционные .
Разлив кофе по чашкам, Ладка нагрузила поднос и вошла в кабинет редактора, стараясь не слишком вилять бедрами. Врожденное чутье и богатый опыт не подвели и на этот раз и на следующий день друг Витюша, расчувствовавшись, подарил ей золотые сережки со стразами, о которых
Глава 14
Примерно за час до того, как в редакции “Инги” раздался фатальный для фоторепортера Людмилы Толоконниковой телефонный звонок, в узком кабинетике, заставленном умирающей от старости и врожденного рахита мебелью и уже с утра полном застоявшегося табачного дыма, майор Селиванов подвел черту под затянувшимся спором.
Лицо у майора было совсем не утреннее — с большими фиолетовыми мешками под глазами и рельефно проступившей на бледных от недосыпания щеках щетиной. Он был похож на человека, медленно и с большим трудом выходящего из двухнедельного запоя, особенно сейчас, когда на нем не было формы, которую сменили сильно вытянутые на коленях брюки, кургузый пиджачок неопределенного цвета и того покроя, который был модным в конце семидесятых годов, и серая водолазка, еще больше подчеркивавшая бледность его лица. Вертя в желтых от никотина пальцах прозрачную биковскую ручку, майор сказал, глядя в стол:
— Все, Колокольчиков. Все, понимаешь? Я не желаю больше об этом говорить. Я долго думал, и я принял решение: эта сделка мне не подходит. И давай на этом закончим.
— Но почему, черт возьми?! — взорвался сидевший напротив него Колокольчиков, и тут же, болезненно сморщившись, схватился за затылок — кричать ему было еще рановато.
— Потому, что это незаконно, — ответил Селиванов, по-прежнему пряча глаза. — Наше с тобой дело находить и арестовывать преступников. Для того, чтобы их карать, существует суд. Мы с тобой, Колокольчиков, работники правоохранительных органов, а не какие-нибудь крестные отцы, и наше единственное оружие — закон.
Колокольчиков закатил глаза, слушая эту тираду, и долго подбирал слова для ответа — материться в присутствии начальства ему не хотелось, чтобы не подрывать майорский авторитет в его собственных глазах. Это не помогло, и тогда он открыл глаза и тихо, но с большим чувством сказал, адресуясь к сверкающей плеши майора, который сосредоточенно чертил что-то на листке бумаги:
— Мы не работники правоохранительных органов, а менты поганые. И интересует нас не закон и порядок, а раскрываемость в нашем районе. Возьмем Банкира и Профессора — квартальная премия в кармане. Замочит их Скворцова, отпустим мы ее — два новых “глухаря”. Разумеется, на это мы пойти не можем, это же незаконно! Пока мы с вами будем законность соблюдать, они пристрелят Скворцову.
Майор Селиванов вдруг вскинул на него прочерченные красными прожилками глаза с расширенными зрачками и, сдерживая бешенство, сказал:
— Слушай, ты, Дик Трейси... Верная Рука, друг индейцев... Тебе не кажется, что ты слишком много говоришь о Скворцовой, и слишком мало — о деле? А ты подумал, как станешь объяснять то, что и Банкир, и Профессор убиты из твоего пистолета — если они вообще будут убиты? А если не будут, то как ты объяснишь наличие своего табельного оружия на теле убитой бандитами Скворцовой, также находящейся в розыске по подозрению в убийстве... точнее, в убийствах?