Кайф
Шрифт:
Молодость болтлива, а я был молод, резок и, придя к страшному выводу, стал болтать на всех рок-н-ролльных углах. И не только я - еще несколько смельчаков допетрило до аналогичных выводов. После речей наших только что не крестились и, наговорившись вдосталь, я лично успокоился, тайно надеясь на ошибку. Но волна, так сказать, пошла, и где-то в августе, кажется, Санкт-Петербург вызвали на своеобразный рок-н-ролльный ковер, а точнее в пивной зал Медведь, что напротив кинотеатра Ленинград в полуподвальчике.
Мы с Мишкой притащились в полуподвальчик и, оказалось,
За несколькими столами над кружками и сушеными рыбными хвостами сидели волосатики, но не музыканты в основном, а, скажем так, музыкальная общественность. Они предали нашу идею, - сказал один нервный. Они никогда не были преданы нашей идее, - сказала одна невзрачная. Они пытались провалить наш Клуб, его идею и идею его порядка, - сказал один с выдвигающейся вперед, словно ящик аз письменного стола, челюстью.
– Чего это они?
– удивился Мишка.
– Эй, мужики! Пивка плесните!
Они, мало сказать, недостойны, - сказал другой нервный. Если чего они и достойны...
– сказала другая невзрачная. Если и достойны, то осуждения и...
– сказал другой, вперяя в нас вытаращенные глаза, эти два протухших желтка.
Поднялся Арсентьев, быстрым зябким движением переломил пальцы, остановил говоривших движением руки. Он был в костюме и галстуке, хотя на улице стояла жара. На лацкане подмигивал значок с веточкой.
– Дошли слухи, - сказал он и мягко улыбнулся, - но я как-то не верю.
– Конечно!
– это Коля Васин не выдержал.
– Вы что же!
– крикнул он нам.
– Ведь неправда, что вы не достойны!
– А в чем дело?
– спросил я.
– В том, - быстро ответил Арсентьев, - что разговоры, исходящие из Санкт-Петербурга и ему подобных - это кинжальный удар в спину Клуба, нашей организации. И именно в тот момент, когда решается его судьба, когда сделано много. Возможна и критика, но предательство - есть предательство. А с предателями...
– . Да скажи, что не так!
– Васин чуть не плакал.
Все лица пивного Медведя обратились к нам,
Я повторил все, о чем болтали на рок-н-ролльных углах.
– Ясно.
– У Арсентьева еще более побледнело лицо.
– Ясно, ясно.
– Он помолчал, еще переломил пальцы и продолжил: - Предлагаю группу Санкт-Петербург исключить из Клуба.
– Все в пивном Медведе замерли.
– И не просто исключить, - голос Арсентьева стал крепче, а по щекам поднялось зарево румянца, - а исключить и добиться его полного бойкота! Его полной изоляции!
– голос накалялся и переходил в крик: - Мы не позволим! Никогда мы не позволим предателям разрушить здание долгожданного...
– Он кричал и крик его завораживал, и я уже жалел, что связался с обладателем такого значка и такого крика.
Арсентьев замолчал, и все проголосовали за исключение.
Я был убит. Но вдруг Мишка, разрушая истерическую пивную тишину, засмеялся:
– Да ну их к хренам, юродивых. Кто они и кто мы, вспомни!
Через день мы с Мишкой укатили на Ярославщину
Каждый из нас получил по повестке на улицу Каляева. Там, в следственном отделе, мы сидели в долгом коридоре, поджидая свою очередь, и лично я не был рад, что оказался прав, я с тоской вспоминал ночные концерты, понимая, что верить теперь не смогу всякому, кто придет с предложением легальности, и понимая, что таких предложений в ближайшее время не последует.
Выяснилось - Арсентьев носил значок не по праву и в смысле значка он, собственно говоря, не являлся никем. Усталый человек из следственного отдела механически задавал вопросы: был ли там-то и там? сдавал ли трешницы и сколько? и про речной трамвайчик, и про Скальдов. Прочтите, распишитесь, свободны. Мы свободно выходили из следственного отдела и тут же устраивали на бульварчике имени Каляева недолгие толковища, а после расходились по своим рок-н-ролльным берлогам, не верящие ни во что. И получалось, что в пивном Медведе вечевали в основном одни, общественность, а на Каляева таскали других, артистов, творцов, так сказать, бедных.
Коля Васин рассказывал, что, узнав об аресте Арсентьева, он в ужасе убежал в лесок, что рос невдалеке от его дома на Ржевке, убежал со знаменитым подарком Джона Леннона и зарыл пластинку в лесу до более счастливых времен...
Судили Арсентьева весело. Это походило на сейшн - в пыльный зальчик понабилось полгорода волосатиков. Если б Фемида не была слепа по природе своей, глаза б ее на это не смотрели.
Свидетели толпились в коридоре, хватало свидетелей. Подошла и моя очередь. Женщина-судья с высокой прической разрешила женщине-прокурору с коротко подстриженными, филированными волосами задать новому свидетелю вопрос.
– Вы участвовали в деятельности так называемого Рок-клуба? Женщина-прокурор старалась смотреть проницательно.
– Да, я принимал непосредственное участие в деятельности так называемого Рок-клуба.
Женщина-прокурор посмотрела на судью. Судья молчала. Более вопросов не последовало, и мне разрешили остаться в зале. В тесном вольерчике на скамейке сидел Арсентьев. Ему, похоже, было скучно и он смотрел в зал, лишь иногда шевелил губами, повторяя, видимо, про себя покаянное слово.
Постепенно все свидетели перекочевали из коридора в зал, и никому судья не задал вопросов. Мы были, я понял, свидетелями обвинения.
Белокурая девка Арсентьева сидела в первом ряду и реагировала живо на действия участников суда.
Адвокат поймал прокурора на нарушении презумпции невиновности Арсентьева, а по поводу Клуба и денег доказательств не оказалась, не было, одним словом, состава преступления. Суду прокурор смог предъявить лишь два подделанных Арсентьевым бюллетеня, и за это Арсентьев после покаянного слова получил год исправительных работ на стройках страны, а Белокурая, проходившая также по делу о бюллетенях, получила год условно.