Казанскй треугольник
Шрифт:
Светлана хотела его отблагодарить и попыталась сунуть ему тысячу рублей. Однако Шамиль от денег отказался и заявил, что его семья и так должна ей.
Светлана оделась, и они вышли из гостиницы. На улице было совсем темно.
«Вот она, полярная ночь! — вдохнула морозный воздух Светлана. — Надо спешить. Это хорошо, что все произойдет в среду. Кстати, надо купить билеты на самолет. Чем дальше мы будем от этого места к двадцати часам, тем больше шансов затеряться».
Они доехали до колонии, вышли из машины, и Шамиль показал условное место. Они обговорили
Приехав в гостиницу, Светлана достала новый паспорт Максима и направилась в кассу предварительной продажи авиабилетов.
Там она уверенно протянула паспорта и попросила оформить два билета до Ленинграда. Заплатив, поинтересовалась о возможности приобретения билета из Ленинграда до Москвы. Из Воркуты до Москвы летал самолет всего два раза в неделю — во вторник и субботу, и добраться до столицы было проще через Ленинград.
Кассир оформила ей еще два билета.
Ситуация в колонии продолжала накаляться. Осужденные, недовольные действиями администрации, демонстративно отказались спускаться в забой. Многие стали отказываться от пищи, требуя освобождения товарищей, помещенных в камеры штрафного изолятора. То там, то здесь происходили стычки между активистами и блатными. Администрация была вынуждена пойти на некоторые уступки и смягчить режим.
Они вывели армейский спецназ с территории колонии и стали потихоньку освобождать осужденных из штрафного изолятора.
Максим шел в строю, впереди него шагал осужденный Казаков, который никак не мог попасть в ногу с шеренгой, и постоянно подпрыгивал, меняя ногу. Максим в очередной раз наступил ему на пятку, в результате чего Казаков споткнулся.
— Ты что, хмырь, ходить нормально разучился? — прошипел сквозь зубы Казаков, — блатуешь? Я тебе башку отобью, еще раз наступишь!
Максим не стал связываться, решив, что Казаков специально провоцирует его.
Их отряд направлялся в столовую. Перед столовой отряд остановился, и начальник побежал в здание администрации. Было очень холодно, и пронизывающий ветер свободно проникал сквозь тонкие телогрейки осужденных. Минут через пять заключенные стали роптать, а уже через десять из строя стали раздаваться выкрики протеста.
— Козлы, суки, специально морозите зэка! — неслось из строя.
Услышав недовольные крики, к столовой подтянулись свободные от наряда военнослужащие.
Максим увидел своего земляка, который условными знаками показывал ему, что надо встретиться.
Наконец-то вышел начальник отряда и дал команду заходить. Максим специально замешкался и оказался одним из последних. Пока он плелся по коридору, к нему подошел солдат и шепнул, что будет ждать завтра утром за зданием отряда. Максим кивнул. А потом уселся за стол и с двойным аппетитом принялся за тюремную еду.
Он до сих пор не мог поверить, что завтра в это время он будет далеко от колонии и больше никогда
Их вели обратно в барак, и Максим на редкость внимательно вглядывался в очертания бараков, административных корпусов, как бы запоминая этот пейзаж на всю жизнь.
Наученный горьким опытом, он не имел близких друзей в колонии, и это позволяло ему отвечать только за себя и не вписываться за других осужденных, которые часто были неправы. Это освобождало его от желания поделиться своей радостью с кем бы то ни было.
Максим верил в удачу, знал, что удача любила его, и поэтому ни на минуту не сомневался в задуманном. Он лег на койку и, закрыв глаза, погрузился в свои мысли. Но недолго ему мечталось — в помещение вошло подразделение спецназа и приступило к очередному шмону.
На пол летели вещи заключенных, вызывая глухое недовольство. Койку Максима осматривал прапорщик и двое бойцов. Прапорщик сорвал со стены фотографию Светланы и бросил на пол. Ничего не найдя в личных вещах Максима, они приступили к осмотру кровати и тумбочки соседа.
Прапорщик взглянул на Маркова и демонстративно наступил на валявшуюся фотографию.
— Гражданин прапорщик, разрешите мне поднять фотографию? — обратился к нему Максим.
— Что ты сказал, засранец? — грозно спросил прапорщик и с разворота ударил дубинкой по правому плечу.
Максим сдержался, он верил, что этот обыск был последним в его жизни.
Подняв фотографию, положил ее во внутренний карман.
Вечером, после шмона он подошел к одному из осужденных по имени Валера и попросил его подстричь. Валерий недолго торговался и согласился за десять сигарет.
Марков присел на табурет, и Валера начал осторожно поправлять его незамысловатую прическу. До зоны он работал стилистом в одном из салонов красоты в Ленинграде и очень любил свою специальность. Когда он закончил, отошел и, как бы извиняясь, развел руки в стороны — мол, сделал все, что мог, с этими короткими волосами.
Максим расплатился, отправился в туалет и побрился. За этим занятием его застал старший отряда:
— Слушай, Шило! Ты, как француз, бреешься на ночь? А может, ты собрался в ресторан или еще куда? А может, ты пидар?
— Я тебя, Василий, не задеваю, ну и ты не лезь ко мне в задницу! Где лучше педерасты, тебе лучше знать. Мне ведь с ними общаться, ты знаешь, западло. Это вам, активистам, что ни пидар, то товарищ и брат! — произнес Максим.
Старший не ожидал отпора и слегка опешил:
— Ты, Марков, фильтруй базар! Не видишь, с кем говоришь? Смотри, Шило, нагнем и опустим, и будешь спать с петухами у параши.
— А ты вот возьми сейчас, нагни и опусти! — ответил Максим — Что молчишь? Языком ты, Вася, все можешь, а по жизни ты трус. Не думал, что с тобой будет, если с тебя снимут твою красную повязку? Вот тогда мальчишки и «девчонки» натянут тебя по самое не хочу. А сейчас гони отсюда, борец с преступностью.