Казнь

Зарин Андрей Ефимович

– Ты скажи мне лучше, надоело тебе у полковницы служить? А? Хотела бы ты замуж, сама хозяйкой? А?

Феня нахмурилась и потупилась.

– Кто же возьмет меня, – сказала она тихо, – и потом, очень я уж к вам привязалась. Не гоните меня! – и она подняла на него глаза, слезливо моргая ими.

– Дурочка, – сказал Лапа, обнимая ее, – а за меня пошла бы?

Феня вздрогнула.

– Шутите! Я простая, вы барин…

– А вот и не шучу, – серьезно ответил Лапа, – иди за меня. Я делаюсь нотариусом и женюсь на тебе. Ну, чего ты плачешь? Ах, глупая!..

XXVIII

Яков

уехал, Лапа получил свидетельство и устраивал свою контору, в то время как Феня торопливо готовилась к венцу.

– Жаль, – говорил следователь Лапе, – что вы оставляете меня. Мне скучно будет без вас работать.

Лапа усмехнулся. Казаринов держал себя неприступно – гордо с того момента, как личность убийцы Дерунова была выяснена, равно как и акт убийства.

– Вот, – говорил он хвастливо в клубе, – осуждают мою систему: всех по очереди. А доказательство налицо! Как я добрался до этого Ивана? Кто мог про него подумать, а глядь, он-то и есть!

Гурьев добродушно смеялся и говорил:

– Что и говорить, Сергей Герасимович у нас Лекок! Русский Лекок!

Силин подслушал этот разговор и написал в местную газету свою последнюю статью, в которой Казаринова называл русским Лекоком и воспел ему славу за то, что он удовлетворил общество, найдя убийцу и отдав его во власть правосудия.

После этого два дня спустя он уехал в Петербург искать счастия в нелегкой роли столичного репортера.

XXIX

Весенин снова ехал, как бывало, в усадьбу Можаевых, когда на дороге его окликнул заискивающий голос:

– Осмелюсь вторично!

Весенин осадил лошадь и, обернувшись, узнал Косякова. Тот приближался к нему, галантно кланяясь:

– К Елизавете Борисовне? – предупредительно спросил Весенин, закипая гневом.

Косяков изящно склонил голову.

– С письмом?

Косяков поклонился снова и поспешно вынул письмо из кармана.

– Знаете ли, господин Косяков, – заговорил Весенин, нагибаясь к нему, – как карается законом шантаж?

Косяков растерянно взглянул на Весенина и поспешно спрятал письмо в карман.

– О пропаже векселей уже заявлено приставу, – сказал Весенин, – и если ты еще раз появишься здесь, мерзавец, то я…

– Личное оскорбление? – угрожающе произнес Косяков.

– Что?.. – заорал Весенин. – Да тебя бить, каналья, надо! – и, взмахнув плетью, он ударил ею Косякова: раз, два! И погнал дальше свою лошадь.

Косяков отскочил, закрываясь руками, и опрометью бросился в деревню…

Грузов уныло сидел за столом и в сотый раз перечитывал напечатанное в газетах объявление об утрате из имущества Дерунова векселей Можаева, когда в комнату, как ураган, влетел Косяков.

– Пропали! – не своим голосом закричал он. Грузов вскочил и заметался по комнате.

– Маменька, – завопил он, – прячьте меня. Идут! Ловят!

– Дурак! – остановил его Косяков. – Не ловят и не будут ловить, но все кончено!

Грузов сразу успокоился и даже повеселел.

– Что

же, – сказал он, – на все воля Божия!

Косяков внезапно схватил его за шиворот и злобно потащил к себе.

– Стой! – крикнул он, вводя его к себе, и бросился на жену. Та закричала от испуга, но он в один миг взял ее в охапку и переложил с кресла на постель. Лихорадочно – торопливо отвернул он с кресла клеенку, вытащил пачку бумаги и с гневом швырнул ею в Грузова.

– Бери, дурак, и пошел вон! Завтра я съезжаю от тебя. Не умел сразу продать, скот!

– Но ведь ты же… – начал растерянно Грузов.

– Вон! – заорал, топая ногами, Косяков. Грузов выбежал от него в испуге.

На другой день сторож судебного пристава, подметая камеру, нашел на полу, у окна, сверток бумаги, в котором оказались векселя Можаева на имя Дерунова, и пристав, подивившись случаю, приобщил их к делу.

XXX

Прошло пять лет. В один из морозных дней Яков Долинин стоял у Доминика, закусывая пирожком рюмку водки. Вдруг до его плеча кто-то дотронулся. Он оглянулся, и лицо его радостно просветлело. Перед ним стоял Весенин.

– Федор Матвеевич, какими судьбами? Надолго ли?

– На три дня! По делам. Присядем, рад вас видеть.

Они отошли к столику и сели, спросив бутылку вина.

– Ну, что поделываете? – поинтересовался Весенин.

Яков махнул рукою.

– Прозябаю! Служу в банке, управляю фабрикой, играю в винт и хожу в оперу!..

– Живете с братом?

Яков кивнул.

– Читал я его! – сказал Весенин. – Хорошо писать стал. Знаете, – он засмеялся, – разочарование в любви ему принесло пользу. Получился тон, и потом, у него прекрасно выходят идеальные женские характеры. Только везде Анна Ивановна! Между прочим, что с нею?

– С ней? – ответил Яков. – Она совершенно отдалась мистическому настроению. За границей ее уловили ксендзы, и она приняла католичество.

– Нежная душа, – задумчиво сказал Весенин, – она должна была вся отдаться любви и отдалась Богу. Ее дочка?

– Там, воспитывается в монастыре. Она в Милане!

– Вы откуда все знаете?

– Брат ее здесь, Силин. Он репортером в мелких газетах, так от него.

Весенин развеселился.

– Помню, помню. Хват такой? Ну, а он как?

– Он живет великолепно! Рублей по триста зарабатывает. Чем – не знаю, но франтит – страх. Теперь с одним приятелем театр открывает. Будет фарсы ставить!.. Ну а вы? Женились? – в свою очередь спросил Яков.

Весенин закивал головою.

– Женат! Двое детей, помещик, фабрикант и счастливый человек!

– А ваши?

– Старики-то? Живут как голубки. Она примерная хозяйка, хорошеет и полнеет. Франт-то этот, Анохов…

Яков перебил его:

– Попался на краже бриллиантов, но дело уже погашено, и он снова чиновник особых поручений. Вчера читал в газете: послан в Олонецкую губернию на какую-то ревизию.

– Ну и пошли ему Бог! – махнул рукою Весенин. – Хотите, расскажу про Лапу?