Казнь
Шрифт:
– Барыня не придут, им нездоровится. Просили к себе подать, – быстро соврала горничная, лукаво взглянув на Весенина.
Он покраснел.
– Сергей Степанович уехал на мельницу! – сказал он Вере. Вера обеспокоилась. Она вспомнила, что мачеха не пустила ее к себе вчера вечером, и сомнение запало в ее душу.
– Я снесу сама маме! – сказала она. Горничная смутилась.
– Барыня просили… – начала она. В это время из кабинета раздался резкий звонок.
Вера с упреком взглянула на Весенина, который быстро вскочил.
– Это
– Вера Сергеевна, голубушка Вера, – остановил ее Весенин, – я вам все скажу потом! – и, оставив Веру в полном недоумении и страхе, он прошел в кабинет.
Можаев проснулся.
– Вернулся? – спросил он.
– Нет еще.
– Сколько прошло времени?
Весенин посмотрел на часы.
– Два часа!
– Как мучительно ожидание, – прошептал Можаев.
– Я уйду и пришлю тебе чаю, – сказал Весенин, – я с Верой.
– Иди, иди!
– Налейте стакан чая, – сказал Весенин Вере, – я снесу его Сергею Степановичу!
– Он болен?
Весенин отрицательно покачал головою.
– Я вам все скажу, – повторил он и снова вышел.
Возвратясь, он напился чаю и, выйдя с Верою на балкон, взяв ее за руку, начал:
– Я вам расскажу семейную тайну, но вы должны помнить, что этим я нарушаю волю Сергея Степановича, а потому никогда, ни под каким видом вы не должны показывать, что знаете ее.
Побледневшая Вера кивнула головою. Весенин стал рассказывать, стараясь щадить целомудрие Веры, но она ясно понимала все недосказанное.
– Я всегда ненавидела этого Анохова! – сказала она в самом начале рассказа.
Звонок Можаева три раза прерывал рассказ. Три раза спрашивал Можаев – вернулся ли Лапа, и три раза Весенин отвечал отрицанием.
Вера вся трепетала, слушая рассказ. Под конец она не выдержала и зарыдала.
– Бедная мама! Бедная мама! Что с ней? Где она? О, как я хотела видеть ее вечером, и она меня не пустила!.. Вы думаете, он найдет ее?
– Наверное!
– Живою?
Вера даже затряслась при этом вопросе.
– Живою! – ответил ей незнакомый голос. Весенин быстро обернулся.
– Лапа! – воскликнул он. – Вы нашли ее?
Лапа кивнул головою. В кабинете Можаева снова звенел звонок.
Весенин вбежал в кабинет.
– Собирайся. Она найдена! – закричал он.
Вся прежняя энергия вернулась Можаеву. Он вскочил с дивана и подбежал к Лапе.
– Как мне благодарить вас, – воскликнул он. – Где она? Как вы нашли ее?
– После, теперь поедем.
– Едем, Федор Матвеевич.
Но Весенин уже хлопотал на дворе. Снова выкатили коляску и торопливо впрягли в нее лучшую тройку.
Лапа и Можаев вышли на двор и через минуту мчались по неровной дороге…
Вера, задумавшись, сидела на балконе.
– Федор Матвеевич, отчего все это? – спросила она.
– Что? – не
– Ах, это! Вот Долинин, Анна Ивановна, мама. Ведь они все, – она запнулась, – несчастные.
– Оттого, дорогая моя, что они все неуравновешенные. У них чувство, воображение развиты настолько, что перевешивают трезвый ум, и их никогда не может удовлетворить жизнь. Требований у них к ней столько, что они всегда и в любви, и в разочаровании несчастны.
– Все желают себе счастья, – ответила Вера.
– Но надо знать, что желать. Желай возможного. На земле есть много счастия, если человек сумеет поставить себя – ну, хоть на второй план. А то все для себя, потом и обижаются.
– Вы нашли свое счастье? – спросила его Вера, в упор глядя на него.
Весенин смутился.
– Я счастлив по – своему, – ответил он уклончиво.
– Неправда, – качнула головкою Вера, – я знаю вас! Вы иногда печальны. Вы не можете быть счастливы, потому что поставили себя чуть не на последний план, а говорите только так!.. Когда я думаю, что вот вернетесь вы домой и там сидите одни с этой Ефимьей, мне делается грустно. И это теперь, а зимою? Все занесет снегом, волки воют, вокруг никого…
Весенин тяжело вздохнул.
– Этого нельзя изменить, – сказал он.
Она быстро встала и, краснея, взглянула на него.
– Женитесь!
Он натянуто засмеялся.
– Кто пойдет за меня? Я даже не умею говорить с женщинами.
– За вас? – лицо Веры вспыхнуло. – Вы такой добрый, умный, честный, смелый и спрашиваете? Да всякая должна счесть за… – голос ее пресекся.
Весенин схватил ее руку, счастье волной подхватило его, и он нагнулся к пылающему лицу Веры.
– Ну, если бы я сказал вам?.. – прошептал он.
– Я бы! – Вера вдруг обвила шею Весенина руками и горячо поцеловала его. – Вот! Я всегда, всегда…
И, вырвавшись из его объятий, она убежала с балкона.
А в это время Можаев стоял на коленях подле дивана, на котором лежала бледная, изнуренная Елизавета Борисовна, и, целуя ее холодные руки, говорил ей:
– И как могла ты решиться уйти от меня? Не ты, а я виноват во всем, и мы все поправим. Это злое прошло и не вернется. Не бойся меня: ты и Вера – мои дочери. Мое счастие – твое счастие!
Елизавета Борисовна слушала его, закрыв глаза, и вдруг, обняв его, зарыдала:
– Ты простил! Я знала это и боялась этого больше всего, а теперь мне легко. Ты не гонишь меня, не презираешь?
– Что ты, Лиза! Разве я сам без ошибок!
– Ну, а я… я клянусь быть только твоей, жить только для тебя… верь!..
Она прижалась к его плечу и замерла в волнении. Можаев не выдержал и глухо зарыдал.
– Жизнь моя, счастье мое! – сказал он, прижимая к груди ее голову.
Елизавета Борисовна отдалась его ласкам и в первый раз в жизни почувствовала себя счастливою.