Кинотеатр... с балконом
Шрифт:
Грифель карандаша неожиданно сломался при первом соприкосновении с бумагой, вызвав досаду человека. — Фридрих, карандаш, — позвал он негромким голосом, не обращая внимания на стоящий на бюро стакан с остро отточенными карандашами.
Спустя мгновение дверь кабинета неслышно отворилась, и в кабинет вошел безукоризненно одетый молодой мужчина в форме офицера войск СС. Хозяин кабинета неоднократно задавался вопросом — отлучается ли его адъютант по естественным надобностям, так как он всегда появляется по первому зову. Он даже хотел расспросить адъютанта на эту тему, но, подумав, делать этого не стал, отнеся существующее положение на свою способность к телепатии, слухи о которой, как ему докладывали,
Фридрих быстрыми и точными движениями очинил карандаш и положил его в выемку на бюро. Передавать карандаш из рук в руки он считал немыслимым нарушением этикета.
— Спасибо, Фридрих, можете быть свободны, — отозвался хозяин кабинета.
Однако Фридрих, отойдя на пару шагов в сторону, остановился и кашлянул.
— Что-нибудь еще Фридрих? — спросил хозяин кабинета.
— Да, мой фюрер, разрешите задать вам вопрос.
— Конечно, задавайте, о чем речь.
— Мой фюрер, хочу спросить вас о вашем отношении к этим листовкам.
— Каким листовкам? Я не понял.
— Извините, я имею в виду листовки, которые призывают сдаваться в плен, то есть капитулировать.
— Фридрих, эта была идея Гиммлера, это он придумал разбрасывать на позиции противника листовки, призывающие сдаваться, и одновременно являющиеся пропуском в плен. Он неоднократно пытался докладывать мне о пользе этого предложения, но откровенно говоря, я его внимательно не слушал, так как я ему полностью доверяю. Да, а с чего это вы так заинтересовались этим вопросом? Я так понимаю, что вы, предчувствуя окончание войны на восточном фронте, хотите туда отправиться, чтобы захватить в плен какого-нибудь важного генерала, чтобы получить награды. Но я вас ни за что не отпущу. Я даже не представляю, как я смогу справиться со всеми своими делами без вас. А что касается наград, то вы получите их в полной мере, вы их заслужили.
— Нет, мой фюрер, я спрашиваю о листовках здесь, в Берлине.
— Что? Здесь, в Берлине? Непонятно, для чего Гиммлер распорядился разбросать листовки в Берлине. Я такого с ним не согласовывал.
— Извините, но я о, … гм, вражеских листовках, не наших.
— Вражеские листовки в Берлине? Английские?
— Нет, русские, на немецком языке, конечно.
— Фридрих, если это шутка, то она неудачная.
— О, мой фюрер, извините, но, и я и остальные офицеры не учли того, что вы ночевали здесь, по городу не проезжали, и ничего не видели, а Берлин буквально наводнен листовками, в которых нам выдвинут ультиматум капитулировать в течение суток. И офицеры штаба попросили меня обратиться к вам за разъяснением, так как они встревожены. Собственно, встревожены их жены, они просто в истерике и названивают сюда, хотя прекрасно знают, что звонить мужьям на службу можно только в случае острой необходимости. Правда, наш умник Шульц выдвинул предположение, что это ваш очередной тонкий ход — выявить возможных предателей перед окончанием войны на восточном фронте.
— Фридрих вы в своем уме? — пожилой участник возникшего разговора, наконец-то, оторвался от своих мыслей, и посмотрел на адъютанта. — Вы хотите сказать, что Берлин наводнен вражескими агентами, в то время, как Москва не сегодня-завтра падет?
— Нет, мой фюрер, скорее всего эти листовки сбросили с самолетов, которые, по-видимому, до сих пор летают над Берлином.
— Фридрих, по-моему, вы больны. Это же невозможно, им просто сюда не долететь.
— Я здоров, но все так, и даже по радио передают текст этих листовок, да вы сами послушайте.
— Что? По радио? Хорошо, включите приемник.
Неслышным шагом адъютант подошел к тумбе, на которой стоял радиоприемник «Телефункен» и включил его. В ожидании, пока приемник нагреется, пожилой человек попытался взять свой карандаш, но обронил его. И карандаш упал на пол,
«… Всем воинским подразделением германской армии и ее союзников надлежит немедленно сдать все оружие и приступить к созданию рабочих отрядов для восстановления разрушенной промышленности и инфраструктуры Советского Союза», – раздались слова диктора.
— Выключите, Фридрих, немедленно выключите! Я не понимаю, что происходит. Вы говорите, что самолеты до сих пор летают?
— Да, по-видимому, пять минут назад они летали.
— Хорошо, пойдемте, посмотрим. Нет не сюда, выйдем через запасной выход. — «Что за чертовщина, стоило спокойно поспать одну ночь, как в Рейхе полный бедлам», — подумал он.
Первое, что бросилось им в глаза, — дворник, который пытался длинной палкой, похожей на удочку, сбить с опавших уже деревьев, прицепившиеся там листки бумаги. Голубое небо, на котором виднелись редкие утренние облачка, было раскрашено белыми параллельными полосами, простирающимися над огромным городом в разных направлениях. В остриях каждой из двух полос виднелись блестящие точки.
— Вон они, эти самолеты, — сообщил адъютант, указав своей рукой. — Два.
— Они что, горят, эти маленькие самолетики? Вон, какой дымный шлейф. И чьи они?
Адъютант посмотрел на своего шефа и остолбенел. Несколько минут назад это был властелин, перед которым трепетали лидеры европейских стран, а теперь это был пожилой, битый жизнью человек, который по-стариковски вглядывался в утреннее берлинское небо.
— Это не дым, мой фюрер, а обыкновенный конденсат, так как они летают на большой высоте, где очень низкие температуры. Так пояснил один из офицеров, он физик по образованию. И это большие самолеты, просто огромные. Наблюдатели, впервые заметившие эти самолеты, когда они снизились для того, чтобы сбросить листовки, заметили на их крыльях красные звезды. То есть самолеты вражеские, русские.
— А почему мы не открываем зенитный огонь, и где наша истребительная авиация, если это вражеские самолеты? И зачем текст этих дурацких листок передают по радио? И почему мне сразу не доложили об этих самолетах?
Адъютант заметил, что его шеф обращается к нему так, будто он, по меньшей мере, является начальником Генштаба. И эти свои вопросы задает таким же неуверенным тоном, как это делали, скорее всего, перепуганные офицерские жены.
— Мой фюрер я могу сообщить вам только то, что слышал из переговоров офицеров штаба. Огонь не открывают потому, что эти самолеты летают очень высоко, и до них просто не достать, и нет смысла открывать огонь, чтобы не усиливать панику. Истребительной авиации был дан приказ подняться для перехвата, но на аэродроме случилось какое-то ЧП, погибли летчики. И когда я направлялся к вам в кабинет, краем уха слышал, что на аэродром отправился Геринг, чтобы разобраться во всем на месте. Про передачу по радио я ничего сказать не могу. А что касается доклада, то вы всегда требуете доклад в определенное время, а оно еще не наступило. И еще не готовы отчеты полицейских участков о собранных листовках. Наш оперативный дежурный потребовал, чтобы их пересчитали.
— Пересчитали? Зачем?
— Ну, как же. Это же ваше требование, чтобы каждый доклад был выдержан с немецкой точностью и аккуратностью.
— Хорошо Фридрих, все понятно.
Расстроенный и потерявший лицо фюрер задумался. Было совершенно понятно, что ему не хочется появляться перед подчиненными в таком виде. Кроме того, появившись среди них, нужно будет принимать решения, которых он в данный момент просто не видел.
— Знаете что, Фридрих, — произнес он, наконец. — Давайте-ка мы с вами отправимся на аэродром, посмотрим, что там происходит. Распорядитесь насчет машины и охраны, и принесите мой плащ и фуражку.