Кинжал Зигфрида
Шрифт:
– Мне холодно…
Повторялось то, что произошло в Новгороде. Неужели тогда на нее напал не грабитель? Таисия дрожала. Ее одежда прилипла к телу, в туфлях хлюпала вода. Вдоль шоссе горели огни. Автомобили призраками проносились по черному асфальту, вздымая фонтаны брызг.
Косые струи дождя отлетали от притормозившей желтой машины с шашечками.
– Заплачу вдвое, – сказал водителю Михаил. – Нам недалеко.
Таксист отказывался везти мокрых и грязных пассажиров. Особенно неопрятно выглядела женщина.
– Пьяные, что ли?
– Вези давай! – прикрикнул на
– Садитесь…
Как и тогда, в Новгороде, Таисия толком не помнила, как оказалась в своей постели. Будто повторялся кошмарный сон – боль, страх, озноб… тепло такси, подъезд, лестница… душ, чистые прохладные простыни…
Михаил не давал ей забыться, подносил к губам чашку, где вместо чая плескалась водка.
– Выпей…
Она послушно глотала, морщилась, кашляла. Лишь бы он поскорее оставил ее в покое.
Михаила пугали ее мертвенная бледность, стеклянный взгляд и полная безучастность. Он начал ее целовать, гладить грудь под сорочкой и ощущать, как она согревается, отзывается на его ласки, как ее кожа приобретает ту особую бархатистость, которая бывает у женщин, поздно познавших вкус любовных утех.
Его тянуло к ней, как путника в пустыне тянет к оазису со спасительной тенью и колодцем, полным воды. Он шептал слова любви, не осознавая до конца, любовь ли то, что он чувствует. Пил из ее источника, ощущая, как эта живая вода проникает в его плоть и душу, очищает, обновляет, делает другим.
Позже, лежа рядом с ней, опустошенный страстью, он осторожно прикасался пальцами к красноватой борозде на ее шее. Значит, в тот раз это тоже сделала Леда и ей тоже помешали… Кто? Провидение.
Он перевернулся на спину и закрыл глаза, мысленно благодаря Всевышнего. Хотя не очень-то в него верил.
– Судьбе было неугодно разлучать нас, – произнес он, ни к кому не обращаясь.
Владимир Алексеевич Глазьев был финансовым гением. Он сотрудничал с Куприяновым, еще будучи на государственной службе. Потом Павел решил пуститься в вольное плавание и уговорил Глазьева присоединиться.
Тот согласился – не столько из-за денег, сколько из любви к искусству. Творчество, стиснутое жесткими рамками, чахнет. На свободе же оно расцветает и приносит чудесные плоды.
Глазьевы хотели дружить с Куприяновыми семьями, но те оказались на редкость нелюдимыми. Никаких совместных посиделок, никаких застолий по праздникам. Дни рождения Куприяновы предпочитали отмечать в ресторане, а о том, чтобы брать с собой детей, и речи быть не могло. Они никого не приглашали к себе в гости и сами принимали приглашения неохотно.
– Мне только однажды довелось увидеть их старшую дочку, – рассказывал Глазьев молодым людям, которые представились частными детективами. – Прелестная девочка. Тихая, смирная, послушная. Павел взял ее на руки, а у нее глазенки так и засияли!
– А где вы встретились?
– В зоопарке. Мы со своими близнецами гуляли, они – с дочкой. Удивительно, как она родителей обожала, особенно отца! Но когда выросла, ушла из дома, и все – будто отрезало. Даже на похороны не явилась. Вы, простите,
– Нам поручили разыскать ее, – не моргнув глазом выдала Астра. – В связи с завещанием.
– Ах да! Да. Понимаю. Полгода со дня смерти Павла истекло, наследникам пора вступать в права собственности.
– Когда вы ушли от Куприянова?
– Уже годков десять минуло. Его компания прочно стояла на ногах, прибыли росли, как на дрожжах, и я решил отойти от дел. У Павла был тяжелый характер, с ним не каждый мог сработаться. У меня получалось, но нервы я порядком поистрепал. Несколько лет назад я попросил Павла взять моего сына на работу в компанию, чтобы парень опыта набирался. Он не отказал, но Артем долго там не продержался.
Господин Глазьев принял Матвея и Астру в гостиной, обставленной в восточном стиле: диваны с бархатными подушками, ковры, низкие инкрустированные столики, кальяны всевозможных форм и расцветок.
– Я их коллекционирую, – с гордостью объяснил хозяин. – Кое-что мы с женой привезли из поездок, да и друзья дарят. Курить я бросил, здоровье не позволяет. Остается только любоваться!
Он не торопился откровенничать, ждал вопросов. Хоть его прежний компаньон и умер, но болтать лишнее мужчине не пристало.
– Почему Куприяновы жили замкнуто? – спросила Астра.
Глазьев сразу отметил, что в этом дуэте она играет первую скрипку.
– Оберегали свой уклад, наверное. У них долго не было детей, и они ужасно страдали. Римма Николаевна где только не лечилась, все курорты объездила, всех докторов обошла. Но тщетно. И они, потеряв надежду, взяли из роддома девочку.
– То есть вы хотите сказать, Таисия им не родная дочь?
– Приемная. Ну и что с того? Они ее с младенчества вырастили, любили, как свою. А чтобы у ребенка сомнений не закралось, чтобы злые языки чего-нибудь не ляпнули, Куприяновы никого в свой семейный круг не допускали. И правильно делали! Тая выросла в полной уверенности, что Римма и Павел – ее родные отец и мать.
– Почему же она ушла из дома?
– Бзик! – выразительно произнес Глазьев и покрутил пальцами у виска. – Блажь на нее нашла. В монастырь потянуло! Молиться, поклоны бить – у молодых это бывает. Помните движение хиппи? Впрочем, вы уже этой дурости не застали. Одни становятся рокерами, панками, байкерами; другие бреются наголо и оранжевые балахоны напяливают; третьи в отшельники подаются. Словом, у каждого поколения свои причуды. Вот и Тая Куприянова не исключение. Возомнила себя великой подвижницей, в институт поступать не стала, а после десятого класса отправилась искать подходящую обитель, чтобы постричься в монахини. Римма и Павел отговаривали ее, как могли. Но разве молодежь родителей слушает? Ушла дочка. Ни ответа, ни привета! А Куприяновы возвели вокруг себя стену и жили, как узники собственных тайн. Сначала они прятали от всех приемную дочь, оберегая ее душевный покой, а потом скрывали то, что она покинула родительский дом. Им это удалось. Когда они вывезли Леду «в свет» – стали брать ее с собой на официальные мероприятия, связанные с компанией, о ее сестре никто и не вспомнил.