Киреевы
Шрифт:
От Марии Михайловны он не скрыл своего разговора с комсоргом.
— Андрюша, мы поговорим с тобой об этом позднее, — заволновалась Мария Михайловна. — Сейчас я только о Наташе могу думать, о ее здоровье.
На другой день пришел в больницу Глинский.
Мария Михайловна сначала колебалась, говорить ли ему о доносе.
«Нет, я не вправе скрывать это от человека, любящего мою дочь», — решила она.
Выслушав Марию Михайловну, инженер изменился в лице. Сдавленным голосом он с трудом произнес:
— Скажите, чем я могу быть полезен?
— Спасибо,
В этот трудный период, когда Наташина жизнь сначала висела на волоске, а потом медленно и неуверенно крепла, Сергей Александрович сделался незаменимым для Марии Михайловны. Она советовалась с ним, давала ему поручения. Лицо инженера, постаревшее, измученное, с болезненно блестевшими глазами, поразило Марию Михайловну. Сергей Александрович выглядел, словно перенес тяжкую болезнь.
В ночные часы он говорил сам с собой:
«Если Наташа умрет, — не переживу ее смерти. Это я, я убил… Но я не хотел, не мог же я знать, что из-за этого она попадет под машину. Она должна выздороветь! Ее спасут, обязательно спасут!»
Андрей тоже проводил тяжелые бессонные ночи в тревоге за любимую. Днем заходил в больницу и всеми силами старался чем-нибудь помочь Марии Михайловне. Но он был свой, его заботливость казалась естественной.
Во время встреч с Глинским Андрей держался подчеркнуто сухо. Мария Михайловна это заметила, но не придала значения — ей было известно о деловых разногласиях инженеров.
К Наташе по-прежнему никого не пускали, кроме матери, и она рвалась из этой застоявшейся тишины. Ей, живой, подвижной, было невыносимо тяжело вынужденное бездействие.
Врачи и сестры сердечно относились к Наташе, подолгу сидели около нее. Но она все настойчивее просилась домой.
— Мамочка, дорогая, дома я сразу поправлюсь.
Мария Михайловна колебалась. Придя в себя, Наташа рассказала ей о разговоре с секретарем комсомольского комитета. При этом она так разволновалась, что ей снова стало хуже.
Материнское чутье подсказало Марии Михайловне нужные слова. Она старалась успокоить Наташу:
— Степан Дмитриевич Чернышев — герой гражданской войны, замечательный человек. Почему он нам особенно близок и дорог, я тебе расскажу, когда ты выздоровеешь и вернешься домой.
— Хорошо, мамочка, я буду ждать. — Наташа послушно соглашалась, лишь бы скорее выйти из больницы. Ее пугала мысль потерять учебный год.
…Зато сколько было радости, когда Наташа с Марией Михайловной вернулись домой. Катерина не выдержала — расплакалась, Андрей молча расцеловал Наташу в обе щеки.
Наташа, побледневшая, похудевшая, но очень счастливая, без конца обнимала Верочку и Юрика.
— Как я могла столько времени жить без вас, мои дорогие!
Она бродила по комнатам, осторожно трогала вещи и повторяла:
— Мне кажется, я снова родилась.
Не успела Наташа как следует осмотреться, явились ее однокурсницы с цветами. Они торопились на лекцию, поэтому сидели недолго. Только они ушли, снова раздался звонок. Пришел Ефимов узнать, как
Мария Михайловна обеспокоенно следила за Наташей: не слишком ли много впечатлений?
Вечером приехал Глинский с огромной корзиной живых цветов. Он держался просто и совсем не походил на прежнего надменного франта. Наташа ему обрадовалась. Андрей беседовал с Глинским сдержанно-любезно.
Во время ужина принесли телеграмму с Дальнего Востока: Киреев поздравлял Наташу с выздоровлением.
— Как жаль, что папа не с нами, — грустно сказала Наташа. Отсутствие Николая Николаевича было единственным облачком.
В 11 часов Мария Михайловна решительно поднялась:
— Наташа! Я очень прошу тебя. Пора спать. Сергей Александрович и Андрей извинят тебя.
Наташа не стала настаивать и простилась с гостями.
Прошло несколько дней, и Наташа напомнила матери о данном в больнице обещании.
Мария Михайловна давно готовилась к предстоящему объяснению, и все же просьба Наташи застала ее врасплох. Волнуясь, она сказала:
— Пойдем в кабинет, там нам никто не помешает.
На всю жизнь запомнила Наташа ноябрьское серое утро и медленно сползающие по оконному стеклу капли дождя. Вместе с матерью она сидела на кожаном диване и, прижавшись головой к ее плечу, слушала.
— Была я тогда совсем юная. Мне только что исполнилось шестнадцать лет, и мир казался полным чудес. Очень хотелось мне какой-нибудь подвиг совершить. В то время была в разгаре война с Германией, многие девушки уходили на фронт сестрами милосердия. Пошла и я.
В полевом госпитале встретилась с прапорщиком, бывшим студентом, Степаном Чернышевым. Он был такой смелый, добрый… Скоро я заметила: когда Степан со мной, мне хорошо, спокойно, когда его нет — тоскливо. Вначале Чернышев просто жалел меня: такую, говорил он, всякий обидеть может. А потом и полюбил. Жизнь стала чудесной. Я пела, смеялась без всякой причины. Иногда и плакала радостными слезами…
Мы поженились. Была я робкая, а потом — откуда что взялось. Листовки революционные солдатам раздавала, оружие прятала, разные поручения выполняла. Совсем страх забыла. Любовь меня всю словно перевернула! Жили мы со Степаном душа в душу. Я такая счастливая была, что мне хотелось всех людей счастливыми сделать.
Еще прекраснее стала жизнь, когда родилась ты, Наташа. Мы поселились в прифронтовой деревеньке, в простой крестьянской избе, но я не променяла бы ее на золотой дворец.
И вот однажды ночью ворвались вооруженные люди. Они потребовали, чтобы муж шел с ними. Степан сдержался с трудом. Я-то видела, каким гневом сверкнули его глаза, когда он увидел жандармов. Потом Степан повернулся ко мне, и лицо у него стало совсем другое — доброе и грустное… Он сказал: