Клад
Шрифт:
— Понял, — ответил папа. — Ты в милицию не заявлял?
— А что милиция? — вздохнул дядя Коля. — Милиция далеко, телефона у меня нет. Пока доедут… Да и потом, похоже, у этих сволочей в милиции свой человек есть. Только сунься с заявлением… Вот я и отправил своих в Карелию, к старикам. И вам телеграмму отбил, чтобы не приезжали, да не поспела она… Так что собирайтесь, завтра отвезу вас на станцию.
У меня сердце замерло — что папа ответит? А тут еще Лешка меня за руку схватил — он, оказывается, давно проснулся и рядом стоял
— Вот что, Николай. Никуда мы не поедем. Одного тебя не оставим. Будем вместе воевать… Жалко, я ружье не догадался захватить. Давненько мечтаю поохотиться на рэкетиров.
— Подожди, — перебил папу дядя Коля. — У тебя же ребята, жена. Нельзя так рисковать. Борьба жестокая будет. А ведь это наше самое слабое место в обороне. Не дай Бог что с ребятами случится?
— А нельзя их куда-нибудь пристроить, неподалеку, на время? — Такого предательства мы не ожидали! И, позабыв про конспирацию, взлетели по лестнице как бравые матросы по вантам.
Папа и дядя Коля вытаращили на нас глаза. Они сидели, развалившись, на сене. Между ними лежала раскрытая шахматная доска, на которой вместо фигур были расставлены по клеточкам бутылка самогона, блюдечко с салом и зеленым луком, хлеб, папины сигареты.
Я не дал этим заговорщикам сказать ни слова и сразу выдвинул наше требование.
— Вот что, тятенька. Если вы нас куда-нибудь попробуете сбагрить, то маме сейчас же станет известно, в какие шахматы вы тут играете, да еще и курите на сене. — Они молча переглянулись.
— Я не курю, — попытался оправдаться дядя Коля. — Я вообще не курю. Бросил. И отец бросит.
— Это гнусный шантаж, — сказал папа.
Я безразлично пожал плечами. А Лешка добавил:
— Вы без нас все равно с ними не справитесь. А у нас уже есть опыт. Не первый раз бандитов повязываем. И не таких.
Отцы-командиры снова переглянулись. Уже безнадежно, дядя Коля хотел что-то сказать, но папа его остановил:
— Бесполезно. Ты их не знаешь…
И в это время пришла мама позвать нас на чай. Дядя Коля с папой действовали мгновенно и не сговариваясь: один смахнул закуску в сено и бросил на доску горсть настоящих шахматных фигур, другой сунул в стоящий рядом сапог недопитую бутылку. И оба жалобно посмотрели на нас. Я понял: победили!
За чаем дядя Коля все рассказал маме. Она сначала побледнела, а потом положила руку ему на плечо и сказала твердым дрожащим голосом:
— Ничего, Коля, отобьемся.
Прошло несколько тревожных дней. И особенно ночей. Старшие не спускали с нас глаз. Маму в магазин тоже одну не пускали, всегда с ней шел или папа, или дядя Коля. Нам с Алешкой строго наказали не высовываться с фермы и никому чужому не верить, никаких «пойди сюда — я тебе конфетку дам», никаких «покататься на машине» и всякие прочие инструкции по личной безопасности.
Но очень
Правда, каждый вечер он тщательно запирал все двери, ставни на окнах и ворота и спускал с цепи Ингара. И ночью несколько раз вставал, брал ружье и обходил свои владения. Папа ходил с ним. А потом они садились на крыльце, как воробьи на заборе, и обсуждали дела на завтра.
Иногда мы с Алешкой подсаживались к ним, если вовремя просыпались, и, ежась от ночной прохлады, зевали, смотрели на ясный месяц среди звезд и прислушивались к разговору. Алешке из-за этого даже комар в рот залетел. Но все равно мы старались ничего не пропустить. Чтобы не остаться в стороне в решающий момент.
В один день дядя Коля собрался ехать за сеном. Но сперва он заглянул в огород, где копалась мама, в купальнике и шляпке «из итальянской соломки», и похвалил ее (маму, а не шляпку):
— Где это ты так наловчилась?
— Там, — мама махнула грязной ладошкой, — в детстве, в пионерлагере, у нас там был свой юннатский участок. И мы, пионеры, на нем работали. Мы были юные мичуринцы.
— Я тоже, — сказал папа.
— Лысоват ты для мичуринца, — не согласился дядя Коля.
— И ничего не лысоват! — заступился за папу Алешка.
Он, вообще-то, очень добрый, несмотря на вредность. И очень переживает за папу, потому что знает, как папа огорчается из-за растущей лысины. И всегда врет ему приятное, когда папа причесывается или смотрит телевизор: «Пап, а у тебя лысина меньше стала!» А папа всегда растроганно благодарит его и весь день радуется, что у него такой душевный и тактичный младший сын и такая маленькая, растущая назад, лысина. Пока кто-нибудь не скажет ему при встрече: «Ба, как ты, однако, лысеешь» — или Алешка опять не натворит что-нибудь в школе или во дворе.
— Ну, ладно, — не стал спорить дядя Коля. — Ладно, мичуринец, иди-ка тогда за сарай — я там начал яму копать под хранилище — можешь продолжить.
— А мы? — спросил Алешка. — С тобой? За сеном? Или клад искать?
— Сначала воды натаскайте, — и дядя Коля, бросив в телегу вилы и грабли, уехал «в луга».
А мы с Алешкой стали таскать воду из колодца для скотины и на полив. Заполнили все поилки, залили все бочки и вымокли снизу до пояса. Пришлось снять джинсы и разуться. Сначала босиком было ходить неуютно — колко, каждый камешек чувствовался, особенно когда идешь с тяжелыми ведрами. А потом даже понравилось — земля теплая, трава прохладная, песок горячий, а на босые усталые ноги приятно выплескивается из ведер холодная вода.