Клан Мамонта
Шрифт:
– Это они-то – люди?! – вскинулся было Семен, но сразу же понял, что старик имеет в виду другое. – Да, ты опять прав. Инопланетяне не сделали ничего такого, чего бы не могло случиться и без них. Знаешь, на что это похоже? На искушение и грехопадение первочеловека, описанное в Библии. Человек изначально был един с окружающим миром, полностью зависел от него. Люди вели себя как обычные верховные хищники – умирали от голода, когда добычи становилось мало, и множились при изобилии. В моем мире в начале последнего межледниковья эта связь была разорвана. Мамонтовая фауна переживала кризис, но люди не уменьшили давление на нее, а, наоборот, увеличили. В результате началась стремительная деградация популяций крупных животных и ландшафтов. Только люди вывернулись –
– Трудиться?
– Ага. Даже не знаю, как и объяснить…
– Не объяснить.
– Да, пожалуй. Труд – это уже не «магия» чего-то, не «бег по степи навстречу рассвету», это уже наказание. Он лишает человека радости пребывания в Среднем мире и заставляет мечтать о счастливом посмертии. Во что превратился такой же вот мир в моем будущем, тебе даже не представить!
– Представить, – пожал плечами старик и показал движением глаз вниз. Семен посмотрел на выровненную песчаную площадку перед ним и содрогнулся: классический рисунок советского дошкольника – танк со звездой, летящие самолеты и кривая надпись печатными буквами «МИРУ – МИР».
– Не надо! – он торопливо разровнял песок ладонью. – У нас многие считают, что человек сам разграбил планету в период последнего межледни-ковья. Потом на ней завелись танки, а мамонт не сохранился.
– Мамонт сохранит.
– Да, я понимаю, что для людей пяти племен мамонт – это воплощение Бога Творца, – начал было Семен, – но…
Это было как вспышка, как озарение: «Ведь и слышал такое, и читал не раз, просто никогда не задумывался об этом! Саванна, даже северная, гораздо продуктивнее любой тайги или тундры, ее животный мир во много раз богаче и разнообразнее, чем любой лес, даже влажный экваториальный. Саванна в Африке существует благодаря слонам – они выедают молодой подрост деревьев и удобряют почву, на которой вырастает трава, питающая множество копытных. На несоизмеримо большем пространстве Евразии и Америки такую обстановку поддерживали мамонты – только в Сибири их, говорят, жило около 200 миллионов. Человек помог им вымереть в трудный момент истории и теперь считает уссурийскую тайгу чуть ли не чудом биоразнообразия. Получается, что вера лоуринов (или интуитивное знание?) удивительно точно смыкается с научными представлениями начала XXI века: мамонт действительно сохранит, если… сохранится сам».
– Это так, жрец. Но позапрошлой зимой мамонты гибли тысячами, прошлой – меньше, но все равно много. При этом, наверное, в степи есть много племен, которые как били мамонтов, так и продолжают бить. Кто сохранит их, если в их божественность верят лишь лоурины?
– Лоурины.
– Это – наша миссия теперь, наше служение?
– Служение.
– Что ж, неразграбленный мир… достойная цель!
Семен замолчал, пытаясь представить такую утопию: «А собственно, почему ЭТО – утопия? Неужели существует лишь один путь развития человечества – через техническую цивилизацию? Смотря какая у этого развития цель… Совсем не факт, что путь, по которому движется мое родное человечество, не ведет в тупик. Есть ли другой? Сможет ли "неразграбленный", "нетехнический" мир прокормить стремительно растущее народонаселение? А почему оно должно стремительно расти? С тех пор как человек перестал быть охотником-собирателем, его численность мало зависит от природных ресурсов. Первые древние земледельцы хронически недоедали и постоянно болели, но при этом их становилось все больше и больше. Да и в моем цивилизованном мире существует странная закономерность: бурно размножаются те популяции Ното 8ар1епв, которые хуже живут. Археологи давно заметили, что охотники верхнего палеолита были сильны и здоровы, но никакого демографического взрыва у них не отмечалось на протяжении многих тысяч лет. Зато у земледельцев раннего неолита… Выдвинута даже гипотеза,
Дикие животные в африканской саванне в шесть раз продуктивнее, чем домашний скот, который к тому же опустынивает свои пастбища. И тем не менее скотоводы ширят и ширят свои земли. То есть они делают это не потому, что иначе им жрать будет нечего, а потому, что они – скотоводы. Точно так же обстоит дело и с земледельцами. Интересно, сколько народу при правильной эксплуатации смогло бы прокормить без ущерба для себя стадо диких бизонов в 60 миллионов голов? Ведь белые поселенцы Америки и индейцы их не съели с голодухи. Первые выбивали их, чтоб освободить землю под пашни и пастбища, а вторые, обзаведясь лошадьми и ружьями, им помогали, не ведая, что творят. Здесь же… Что ж, к тому времени, когда в степях добьют последнего мамонта, земледелие на юге станет реальным фактом. Центр жизни переместится туда, и на тысячи лет человечество погрязнет в "труде" со всеми вытекающими последствиями. Все пойдет по плану. И план этот мне не нравится».
– Старик, ради прежнего Служения пять племен отказались от вражды друг с другом, прекратили войны. Но этих племен уже нет, а я чувствую угрозу. Чувствую, что будет война.
– Будет война.
– У нас мало воинов, мало оружия, но теперь у нас есть цель, ради которой стоит жить и бороться. Но… Но нужен кто-то, кто будет для людей главным авторитетом, будет объединять их и поддерживать – тот, за кем всегда последнее слово. Людей нужно заставлять или убеждать, а ты больше не можешь.
– Ты можешь.
– Кто?!
Семен поскреб в затылке, и его вдруг осенило:
– Послушай, Художник, я что, сам с собой разговариваю?!
– Конечно, – улыбнулся старик. – А с кем же еще?!
– Но… Но тогда в этом нет смысла.
– А что, есть смысл говорить лишь с тем, кто вне тебя?
– М-д-а-а…– протянул Семен. – Интересный подход к проблеме.
– К проблеме?
– Понимаешь, я встретился с последними, наверное, хьюггами. Наши старейшины и вождь требуют их уничтожения. А я считаю, что их надо оставить в живых и, даже, дать им оружие. Кто нас рассудит? Нужен верховный авторитет – такой, каким был ты!
– А самому-то тебе нужен судья? Ты же уверен, что прав!
– Уверен, конечно, но… Ты бы меня поддержал, правда?
– Смешной ты, Семхон, – улыбнулся старик. – Неужели не понимаешь: во мне все, кто рисовал в этой пещере раньше, а я теперь – в тебе.
– Погоди, погоди, дай сообразить… – растерялся Семен. – Это что же получается: теперь жрец – это я?!
– Разумеется. Разве не для этого ты пришел к нам из будущего?
– Но… Но я не могу! И… не хочу!
– Эх, Семхон, – качнул головой Художник. – Ты же видишь, что в Среднем мире больше нет никого, кому ты мог бы сказать: «Не могу и не хочу!» Те же, кто есть, могут лишь облегчить или увеличить твой груз, но избавить от него не сможет никто – только сам. Разве не так?
– Так…
– Откажись – перед самим собой. А если не откажешься, не говори, что это я взвалил на тебя такую ношу. Ты взял ее сам. Или не взял. Но – сам.
– Взял… Сам… – пробормотал Семен. «Прямо как на сплаве, когда русло впереди распадается на несколько одинаковых проток. А пресловутого камня с надписями нет и в помине: "Направо пойдешь… налево пойдешь…" Тут думать и выбирать некогда, да и не из чего выбирать, потому что все одинаково плохо. Или хорошо. Наверное, так кончается детство – не физическое, конечно. Надо решаться».
– Да, я взял. Сам.
Маленький, сухонький, изувеченный когда-то неандертальцами, невероятно талантливый и мудрый последний жрец пещерного культа смотрел на Семена и улыбался. С. Н. Васильев не понимал: старик ли на него смотрит, или это он сам всматривается в самого себя. Кто сказал следующую фразу, он тоже не понял:
– Значит, ты будешь сражаться за этот мир. И проливать кровь – свою и чужую.
Тем не менее Семхон Длинная Лапа и Семен Васильев ответили:
– Буду.