Клеймо красоты
Шрифт:
Все бросились за ним – правда, через забор лезть не стали.
– Погодите! – крикнул Петр. – Давайте в машину!
Он метнулся за дом, где на лужайке стоял старенький «Москвич». Первым туда влетел Змей и устроился на переднем сиденье, нетерпеливо ерзая и болезненно поохивая. Сзади, толкаясь, набились Ирина, Сергей и Павел – как был, в одних шортах. Деревянную «тулку», несмотря на спешку, он заботливо прислонил к забору. Сергей уже начал было закрывать дверцу, как из сенника вылетела Маришка, размахивая Иришкиными босоножками. Заскочила на заднее сиденье, и «Москвич» тяжело осел на задние колеса.
– Ну, а тебя куда несет? – безнадежно спросил Петр.
Маришка швырнула
– Держи обувку. Походи-ка по нашим борам необутая – живо обезножишь.
Ирина с изумлением узнала свои босоножки. Шевельнулось тепло в груди – какая она все-таки добрая, какая заботливая, эта внешне сердитая Маришка! – однако та бросила, словно плюнула:
– Носи тебя потом на руках! Хотя тебе небось только того и надо!
– Ну, вы угомонились там? Все рессоры мне поломаете… – сердито буркнул Петр и рванул с места.
– Забавно, – сказал Сергей. – Я же совсем забыл, что у меня тоже есть автомобиль.
– Да и у меня, если на то пошло, – усмехнулся Павел. – Видимо, судьба нам ездить всем вместе, что на бой, что на пожар. Но ведь так гораздо веселее, правда?
Никто ему не возразил – может быть, потому, что Петр врубил предельную скорость, и «Москвич» поскакал по проселочным ухабам так, что вести светские беседы стало опасно для зубов и языка.
Ирина покосилась на Сергея с Маришкой, которые продолжали, как нанятые, обмениваться улыбками, и обняла Павла за шею. У того блеснули глаза, и, воспользовавшись очередным скачком, он поцеловал Ирину в губы.
Ему и раньше приходилось убивать, и одно он знал наверняка: никакая душа из человека в это мгновение не вылетает. Крик, кровь, судорога мышечная – вот и все. Глаза останавливаются, но чтоб там можно было разглядеть этакое нечто, уловить миг, когда меркнет жизнь, – это все выдумки для книжек и кино. Просто очень остро ощущаешь: вот был живой человек, потом он трепыхнулся – и сделался неживой. Как чашку разбить. Чашка – падение – осколки.
Очень просто!
При всем при этом он не считал себя жестоким человеком. Он не любил видеть предсмертный ужас в глазах тех, кого убивает. Некоторые самоутверждаются таким образом и чувствуют себя чуть ли не сверхчеловеками. Но это для тех мужиков, у которых рост метр с кепкой, которых хлебом не корми, а дай почувствовать себя Наполеоном или Гитлером. Любым способом и как можно чаще! А ведь это мелочно, мелочно, считал он. Естественно, если человек чувствует, что через мгновение отдаст богу душу, он будет смотреть на своего убийцу даже не с ужасом, а… слово-то такое еще не придумано в русском языке! Небось и не только в русском. Причем жертва будет трепыхаться от этого неописуемого страха в любом случае совершенно одинаково: стоит перед ней отморозок с одной извилиной в башке или наполеончик в натуре образца 19… года. Дело не в том, кто тебя убивает. Дело в смерти, и только в ней одной.
Именно поэтому он всегда стрелял быстро, чтобы жертва не успела испугаться. Некоторые даже не успевали понять, что с ними произойдет через мгновение. Оксана тоже не успела понять… «Поздно, – сказал он ей. – А вот если бы ты сразу сказала мне про подушку, все могло бы быть иначе». И выстрелил. Оксана упала, и он не стал терять времени и смотреть, как дергается в агонии ее тело, – сразу прошел в комнаты.
Бабка, старая ворона, пташка ранняя, уже не спала; сидела, как всегда, перед зеркалом: нечесаная со сна, неряшливая, опухшая вся.
Увидев его, вскинулась:
– Ты? Принес письмо?
– Ждите ответа, – сказал он, приятно улыбаясь, и израсходовал свой последний патрон.
Бабка
Оксана клялась, что ничего не утаивала, а просто забыла про подушку, но он видел в ее глазах ложь. Она оставляла для себя какой-то запасной ход, она, может, и сама не знала, для чего это делает, просто так, из врожденной хитрости и потребности привирать. В результате она перехитрила сама себя.
Нет, Оксану он не жалел. Ноги у нее, конечно… да и грудь что надо, но таких Оксан у него было не счесть, а будет – еще больше. Он жалел именно старуху, которая ненавидела и его, и всех на свете, и даже себя. Нет, речь не о том, что в нем проснулось чувство жалости к человеку, поскольку он отнял ее жизнь и все такое, а главное, собирался присвоить богатство, которое составляло цель и смысл этой жизни. Ей, бедолаге, с самого начала не повезло. Даже если бы не попала в 42-м под ту бомбежку и не потеряла на десять лет память, все равно ее дело было бы швах. Сразу, еще в войну, попалась бы на этом ограблении. Можно себе представить, как они с братишкой Минькой и этой их мамашей завалились бы в дом тех людей, как перевернули бы там все на свете, прихватив не только вещь, но и все, что плохо лежало! По этому барахлишку их бы вычислили и взяли. Но до этого они передрались бы из-за клада, еще небось начали бы травить друг друга крысиным ядом, как это водится у примитивных хапков. Нет, он жалел старуху потому, что Клава Кособродова была обречена на неудачу с самого начала, с той минуты, когда подслушала в военном госпитале разговор двух дружков, один из которых вскоре умер на ее руках, а другой продиктовал невразумительное письмо.
Письмо, все дело в этом письме…
«Собственно, зачем мне это письмо? – подумал он, осторожно перешагивая через кровавый ручеек, набежавший из старухиной головы, и направляясь к выходу. – Я и так знаю все или почти все».
Вот именно – почти! В этом слове и была вся закавыка. По складу характера своего он не любил недоговоренностей и в каждом деле все заранее раскладывал по полочкам, видел результат в своем воображении еще до того, как получал его. Ничто не должно быть оставлено на волю случая, этому правилу он следовал всю жизнь. Вот за последние сутки дважды отступил от него – и получил то, что получил: исчезнувшее письмо. И, главное, исчезнувшую хозяйку письма, которая казалась такой простушкой, а на деле была хитра, будто змея.
Мысль о ней хлестнула, точно раскаленным прутом. Он даже не оглянулся на Оксану, которая лежала так, что ее было видно с лестницы. Он не стал закрывать дверь. Ничего, чем скорее их найдут, тем лучше. А то будут гнить неизвестно сколько времени, пока соседи не учуют запашок. Пусть найдут. Его все равно не вычислит никто и никогда, хотя бы потому, что уже сегодня его не будет в городе.
Придется уехать без письма. Придется в очередной раз положиться на удачу…
Он хихикнул. В этом выражении ему всегда чудился явный оттенок непристойности. Положиться на удачу – то есть лечь на нее, что ли? Как на женщину?