Клон
Шрифт:
И то, что произошло потом, было страшно и упоительно. Если бы Старков оплошал, выпустил их, дал расползтись, рассредоточиться по аулу, мы не дожили бы до заката. Не было у меня иллюзий на этот счет. Никаких. Но Славка устроил настоящую бойню.
То, что какое-то движение началось под хворостом, почувствовал боевик, сидевший лицом к Старкову. Он есть перестал, левую руку поднял, замолчал. Сказал что-то, и, когда стал оборачиваться их старшой, сидевший спиной к Старкову, тот стал стрелять. Приподнялся дерн, лег ствол на чурочку, поставленную заранее, в том самом, единственном
Первая очередь ушла в сторону. Не попал я в чечена. Или в араба. Только он удивился тому, что в тылу у него еще кто-то есть, оглянулся и положил очередь в моем направлении. Но Славка уже справился с рожком и добил мужика. Потом я смотрел зачарованно, как он обходит несостоявшихся едоков и всем в затылок укладывает по пуле. «Калашников» — страшное оружие. Черепа раскалывались, кровь всюду и мозги. И запах печеной баранины. Меня долго рвало и выворачивало.
— Спускайся. Хватит, — наконец разрешил он, — только растяжку сниму.
На ватных ногах я стал спускаться.
Я шел навстречу Старкову, держа автомат в правой руке дулом вниз, и фигура моего командира расплывалась у меня перед глазами. Я был плох. И то, что произошло, вспоминаю с трудом.
Откуда взялся этот девятый бандит, мы так и не поняли. Видимо, он поднялся по склону и успел как раз к концу боя. Когда Славка понял, что сейчас в моей спине окажутся пули, он меня оттолкнул. И теряя на этом ту самую десятую секунды, подставился. Уже раненый, он девятого этого положил. Попал ему в сердце. И опять я не помог ему. Теперь он лежал на земле, набухала с правой стороны куртка, а он смотрел в небо и молчал.
— Что стоишь как дурак? Посмотри, не лезет ли кто к нам еще.
Больше никого не было. Ни десятого, ни одиннадцатого. Только мы со Старковым и трупы кругом. И начинало неотвратимо темнеть.
— Ну что, плохо тебе, журналюга?
— Тебе вроде бы хуже.
— Что ж ты, сука, тропу не стерег?
— Да как же мне ее стеречь, когда ты побоище затеял?
— Так то я. А то ты.
— Я ж тебя спас!
— Ты?
— А когда рожок заел?
— Не помню я такого. Тебе надо было, прежде чем с башни спускаться, на тропу глянуть. Хотя ни хрена бы ты там не увидел.
— Почему?
— Потому. Ладно. Сидор мой неси.
— Зачем?
— Ты что, дурак?
— Да не волнуйся ты.
Я принес его рюкзак. Промедол оказался в боковом кармашке. Старков достал шприц, вколол себе прямо через рубаху дозу, затих, лежал и смотрел в небо.
—
— Все, Андрюха. Разворотили они мне что-то внутри. Я идти не смогу.
— Я тебя понесу.
— Конечно, понесешь, — усмехнулся он и посерьезнел.
— А как же вертушка?
— Да не будет больше вертушки. Кончились.
Ночь упала на аул, как нечистая черная тряпка. Я перевязал Старкова так, как он мне велел, строго выполняя все указания и капризы. Пуля не прошла навылет, сидела где-то в нем. Входное отверстие не очень большое. Она и легкое-то задела краем, но ребра, видимо, снесла. Пуля от «Калашникова» рельс пробивает. А Старкова не осилила и тем его угробила. А все из-за того, что попала в верхний карман, где коробочка металлическая, вроде портсигара, где у него всякая полезная для войны мелочь. Отклонилась, деформировалась, изменила траекторию.
В сакле я уложил его на нары, сел рядом на пол, взялся за голову руками.
— Пока я в трезвом уме и здравой памяти, слушай.
— Слушаю.
— Спустишь меня утром вниз.
— Слушаюсь.
— Достань в мешке карту. В папочке такой.
Наконец-то он доверил мне свою секретную карту.
Удостоился.
— Мы вот здесь. В двадцати верстах отсюда нас ждет Звездочет. Вот здесь. Здесь приют. Просто хижина, и все. Тебе нужно через перевал, он несложный. Звездочет выведет тебя в Грузию. Там, в десяти верстах от границы, тебя примет Кахи. Выведет на трассу. Посадит в автобус. Паспорт у тебя в порядке. Сядешь в самолет и — в Вильнюс.
— Куда?!
— В Вильнюс.
— А виза?
— На том самолете, на котором ты полетишь, она не нужна. Это будет спецрейс. Больше тебе знать не нужно. Диктую, к кому обратиться, где что сказать. Записывай.
Потом я записывал и запоминал. Потом он удостоверился, что я ничего не перепутал. Потом еще раз. И я сжег бумажку. А потом он стал говорить, и продолжалось это почти всю ночь.
— У Стелы тоже чеченцы в роду? — неожиданно переменил тему Старков.
— Есть немного. Седьмая вода.
— Что значит «немного»? Попал ты, брат. Теперь тебе придется пережить массу приключений.
— О чем ты говоришь?
— Ты попал на деньги, парень. Это тебе выйдет дорого. Иначе ты не умрешь своей смертью. Или свадьба, или… Знаешь ты что-нибудь про свадебный поезд? Про скачки? Провод невесты в дом? Вывод невесты к реке? А ты вообще, кроме слова «хабар» знаешь что-нибудь?
Я уже не понимал, то ли Старик глумится надо мной, то ли искренне возмущается. Все же он прожил здесь так долго.
— Это что, твоя малая родина?
— Это моя малая тихая родина, — ответил он, — впрочем, тебе немного повезло. Если бы она была ингушкой, из тебя бы ремни резали. А у чеченцев не зазорно сбегать на сторону. Иногда даже, чтобы избежать расходов, потворствуют побегам молодых. Прагматичный народ.
— Ты сам-то не чечен?
— Я-то, парень, не имею национальности. Как всякий патриот. Но имею малую тихую родину. Вай! Что сделали с ней ваххабиты и кремлевские жиды. Ты-то не иудей?