Клор

Бэзил И. Зеро

— Ладно.

— И спасибо.

— А? — я малость завис.

— Мне уже лучше. Но ты, конечно, тот ещё хрукт, проказа.

Некоторое время мы просто молчали.

— Так что ты там расследовал-то? — нарушил тишину Кхандо.

— Тоуро. Неделю назад подорвался в лапшичной у Фарика Белогуса.

— А, этот филистер…

— Который из двух?

— Оба, — городовой встал и начал одеваться. — Я давненько уже Волку говорил, что с Соплёй проблемы будут. И Белогусу говорил тоже.

— И что они?

— Во-о-от! — городовой

поднял палец. — Это, комиссар, правильный вопрос! В том и дело, что ничего. А я всегда говорю: сегодня они не уважают Кахваджи Кхандо, а завтра не уважают полицейских!

Я пару секунд обдумывал это гениальное умозаключение. Кахваджи же, выдержав театральную паузу и не уловив ожидаемой ажитации аудитории, продолжил:

— Так что там с Соплёй-то?

— Взорвался.

— Что, совсем?

— Совсем взорвался.

— Вот прям…

— Да, Тоуро разорвало! — я не выдержал. — На куски! Этот официант мёртв!

— Знаешь, Гай на днях точь-в-точь говорил… И слова те же были. Только голос Гаев, а не твой.

Я начал подозревать, что повредил несчастному алкоголику кульминальный ганглий — мозг явно погиб задолго до моего вмешательства, — когда разговор внезапно свернул в исключительно продуктивное русло всего за один вопрос:

— Так, гражданин комиссар, давай по порядку. Что тебе известно о самом происшествии?

— Мы с Хо Орнагом и Силисиком Серехом…

— Си — не Серех.

— Что?

— Неважно, продолжай.

Через ещё пять минут конструктивного диалога Кахваджи задумчиво пробормотал:

— Оранжевый с чёрным, чёрный на оражевом… Что там в образах, говоришь, было? Овощ, хелицеровые, ассасины, архитектура, классическая музыка?

Я кивнул.

— Идём к Волку. Сейчас же.

— Чего? — резкое исчезновение тупящего городового вызывало у меня некоторые нехорошие мысли.

— В «Забой». А то наш кутёнок чего-то совсем мышей не ловит.

— Пояснить не хочешь?

Уже наполовину вылезший наружу Кхандо резко крутанулся на месте и стал вышагивать по сторожке:

— Кто-то — не буду пока показывать пальцем, но вариантов тут толком нет — продал, а скорее, просто слил эмоционально нестабильному идиоту «Алую щель».

Я поперхнулся вставшим в горле смехом. Кахваджи бросил в меня раздражённый взгляд:

— Нечего ржать, эта отрыжка Бездны запрещена к хранению и использованию во всём цивилизованном мире.

— Производство забыл.

— Не забыл. Их не производят. Их собирают. Сталкеры. А потом упаковывают в оболочки в Эстер Рефо. И Волк — по идее — должен следить за нелегальным товарооборотом. Именно для того, шерстяную его породительницу снепотребничать, чтобы не допускать такой вот похабщины!

— Последний вопрос.

Кахваджи, кажется, готов был меня уже проглотить, но в итоге только встал на месте и кивнул.

— Кто такой Волк? Уже в который раз прозвище слышу, но как-то всё без нормального контекста.

— Вот и

познакомитесь, — усмехнулся Кхандо.

Мы вышли на улицу и направились — в который уже раз за последние дни — к Батрачке. Я анализировал наличную информацию. По ощущению, данных у меня было уже в избытке — не хватало понимания контекста, в котором они существуют. Разве что… Я развеял чары воздушного фильтра. Нюх — это важно. Нюх — это то, что может обнаружить чужой срам и спасти твой.

Где-то на полпути до меня дошёл очень интересный факт.

— Кахваджи, сколько солнц на небе? — спросил я, останавливаясь.

— Два, — раздражённо бросил Кхандо, даже не оторвав взгляда от земли.

— Я серьёзно. Посмотри, пожалуйста, на небо и ответь.

Городовой посмотрел на меня как на идиота, потом демонстративно запрокинул голову и сплюнул:

— Два. Идём уже.

И мы пошли. Жирный чёрный ворон проводил нас насмешливым «кар-р-р-р!». Я был абсолютно уверен в том, что видел. А видел я четыре солнца. И если рубиновое и ультрамариновое уже встречались мне раньше, то обозначений для цветов ещё двух не существовало ни в одном человеческом языке.

— К Волку? — спросил бармен. Он всё так же тёр стойку всё той же тряпкой.

— К нему самому, — огрызнулся Кахваджи.

— Вижу, сам всё знаешь, — пожал плечами бармен.

Мы поднялись на пять этажей и вышли в оранжерею, разбитую прямо на крыше. Нос мгновенно наполнили запахи чёрной почвы, кремовых цветов и чего-то цитрусового. Кахваджи уверенно маневрировал промеж лиан и гигантских листьев в направлении стеклянного купола, опирающегося на самый край карниза. Вплотную к куполу стоял высокий человек в кофейной жилетке поверх молочной рубашки-поло и белоснежных гетрах.

— Вы прибыли, как я и ожидал, — голос его был мягок на ощупь, но твёрд внутри. Жутковатое сочетание. Память мгновенно подкинула образ товарища Суртова.

— Ты всегда ожидаешь, так что не надо тут антимонию разводить, — связки Кхандо вибрировали, озвончая, кажется, даже гласные.

Человек повернулся. Я узнал его. Последние два дня я стабильно видел его пивничающим на первом этаже «Забоя». Одноглазый во главе стола.

— Господин комиссар. Господин городовой, — человек кивнул каждому из нас. — Полагаю, вы из-за небольшого недоразумения недельной давности?

— Да, чтоб огнежужелиц тебе в ноздрю, из-за него! — интересно, почему Кахваджи так уверенно костерил этого явно мафиозного персонажа посреди его же — эта гипотеза объясняла все наблюдения — бара?

— Осмелюсь заметить, что господин городовой на тот момент изволили пребывать в состоянии возвышенной спиртуозности. Я счёл, что господин городовой сможет ознакомиться с делом и позднее.

— Счёл ты, срамословник… Нашёл чего хоть?

Степной Волк — в том, что это именно он, сомнений у меня не осталось — с выражением глубокого сожаления склонил голову и сказал: