Ключ
Шрифт:
11
Палата 406 в больнице Давлата Хастенеси
Лив увидела, как дверь медленно приоткрылась и в полутьме слабо освещенного коридора ярко выделилась узкая полоска белого воротника. Она подняла глаза на священника. На его лице застыла привычная маска серьезности и сострадания, словно падре пришел навестить заблудшего прихожанина или выслушивал в конце скучного воскресного дня исповедь во всяких мелких прегрешениях. Он казался вполне обыденным, однако Лив до смерти испугалась — и рассердилась.
Этот человек был плотнее священника и на несколько дюймов выше ростом, хотя это не слишком бросалось в глаза: мужчина сутулился, как вставший на задние лапы медведь. Правая рука была перевязана и крепко примотана к груди, в левой он держал два пластиковых мешка для вещественных доказательств. Из-под очков, изогнутых в форме полумесяца и водруженных на изрядных размеров нос, на Лив смотрели умные глаза. Она улыбнулась, и под его дружелюбным взглядом вся ее злость сразу прошла. Лив узнала полицейского инспектора, который в свое время позвонил ей и первым сообщил о смерти брата.
— Аркадиан! — В последний раз она видела его в аэропорту, во время побоища, когда посланцы Цитадели пытались заставить их всех умолкнуть навеки. Видела, как пули отшвырнули инспектора, повалили на спину. — А я думала, что вы…
— Что я погиб? Да не совсем. Конечно, мне приходилось бывать и в лучшей форме, но с учетом всех обстоятельств дела жаловаться не приходится. — Он присел на краешек кровати, продавив своим весом матрац, наклонился ближе к Лив. Его присутствие успокоило ее — точно так же, как рассердило и встревожило присутствие священника. — Как вы себя чувствуете?
Ей хотелось выложить сразу все, что вертелось в голове, но взгляд непроизвольно метнулся к фигуре святого отца, застывшего в углу, и Лив прикусила язык. Она придвинулась к инспектору.
— Что он делает здесь?
— Уместный вопрос. — Аркадиан повернулся, не вставая с кровати. — Как тебя зовут, сынок?
— Ульви, — ответил священник с видом школьника, которого директор только что застукал с сигаретой. Он откашлялся и выпрямился. — Отец Ульви Шимшек.
— Рад познакомиться, отче. Дама желает знать, что вы здесь делаете.
Священник взглянул на Лив, потом снова на Аркадиана.
— Было условлено, что на каждом допросе должен присутствовать представитель Церкви.
— Но ведь сейчас не допрос. Все показания она уже дала, и я не сомневаюсь, что вы их либо слышали собственными ушами, либо читали в записи.
— Я должен присутствовать при вашей беседе как представитель Церкви, — настойчиво повторил священник.
— И для чего это нужно?
Подвергаемый назойливым расспросам,
— Эту больницу основала Церковь, и ей доныне принадлежит земля, на которой расположена больница, — пустился в объяснения падре. — Поэтому было достигнуто соглашение, что все, кого привезли из Цитадели, будут находиться под нашей опекой до тех пор, пока они остаются нашими гостями.
— Ну а если мы с вами сумеем достичь своего соглашения? Вы нам дадите пять минут для дружеской беседы? А мы, в свою очередь, обещаем не рассказывать об этом вашему начальству. Никто ничего не узнает.
— Бог все видит и знает, — произнес священник, пристально посмотрев на Аркадиана. Своими словами он как бы закрывал дискуссию. — Мне даны указания присутствовать при каждом допросе.
— Конечно, но ведь это не… Ладно, не важно. — Он повернулся к Лив: — Мы с ним просто ходим кругами. Может, не будем обращать внимания на него… вроде как на слугу, а? — Он поднял мешки для вещественных доказательств. — Я тут вам кое-что принес. Вот это обнаружили в помещении склада аэропорта. Наши криминалисты с этими вещами уже поработали, и я подумал, что вы захотите получить их назад.
Он положил один мешок на кровать. Сминая пластик, Лив распустила завязки: внутри лежал ее измятый и потертый рюкзачок — весь багаж, с которым она прилетела в Рун.
— Спасибо, — сказала она инспектору и снова завязала мешок. В рюкзачке она пороется тогда, когда останется в палате одна. Ей не хотелось, чтобы глаза священника шарили по ее личным вещам. Потом ей пришло в голову, что содержимое мешков тот мог видеть еще в коридоре, прежде чем позволил пронести их в палату. При этой мысли Лив почувствовала себя беспомощной, загнанной в угол. Она подняла глаза на Аркадиана.
— Там в коридоре сидит полицейский, — сказала она.
Аркадиан кивнул.
— Для чего?
— Приглядывать за вами и остальными. Чтобы не допускать сюда журналистов.
— Я сама журналистка, — улыбнулась Лив.
— Значит, он не очень хорошо справляется со своей задачей, — улыбнулся в ответ Аркадиан. — К счастью для всех, вы ничего не можете вспомнить.
— Ага, повезло мне.
— Вам довелось слишком многое пережить. Такие вещи проходят только со временем.
Лив снова посмотрела на священника, прикидывая, что тому может быть уже известно, а что есть смысл утаить от него.
— Что конкретно мне довелось пережить? — спросила Лив и заметила, что Аркадиан воспринял ее вопрос с немалым удивлением. — Нет, я серьезно. У меня в памяти сохранились только обрывки, я не могу понять, что было на самом деле, а что мне только пригрезилось. Думаю, было бы полезно, если бы вы рассказали мне сами.
— Что вам хочется знать?
— Все-все.