Ключ
Шрифт:
Влекомые притяжением такого знакомого и странного предмета, монахи придвинулись ближе и увидели, что вся передняя часть креста открыта: дверца соединялась петлями с его опорной балкой и удерживалась цепью, закрепленной на потолке пещеры.
Внутри «Тау» был полым, а из стенок выступали сотни длинных игл.
— Неужели в этом и заключается Таинство? — Отец Малахия вслух высказал то, о чем думал каждый из четверых.
Все они были воспитаны на легендах о том, чем может оказаться Великая Тайна: Древом жизни из сада Эдемского, чашей, из которой Иисус пил, принимая смерть на кресте, а может быть, и самим крестом
— Не может быть, — произнес Аксель. — Должно быть, в каком-то из туннелей сокрыто нечто иное.
— Но ведь это — главное помещение, — возразил Афанасиус. — И здесь знак «тау». — Он поднял глаза, отводя их от полости креста: его угнетали тяжкие воспоминания о предыдущем посещении, ибо все мысли были сосредоточены на острых шипах внутри креста.
— Похоже, что здесь было сокрыто нечто, — заявил Малахия, подходя ближе и вглядываясь через толстые стекла своих очков. — Только нет уже Посвященных, которые могли бы объяснить, что это было и в чем его священный смысл. А без них мы можем так никогда и не узнать.
— Твоя правда. Очень жаль, что их больше нет с нами на горе. — Аксель выразительно посмотрел на Афанасиуса. — Не сомневаюсь, мы все горячо молимся, чтобы они поскорее возвратились.
Афанасиус пропустил насмешку мимо ушей. Посвященных вывели из монастыря по его указанию, он принял это решение из лучших побуждений и нисколько не раскаивался.
— Вместе мы до сих пор справлялись, — твердо сказал он. — Справимся и впредь, если будем вместе. Что бы здесь ни хранилось, оно уже исчезло — тому мы все свидетели. Нам же надо двигаться вперед.
Они постояли еще немного, глядя на опустевший крест, и каждый погрузился в свои мысли. Молчание прервал Малахия:
— Самые первые хроники гласят: если Таинство выйдет за пределы Цитадели, то и всю Церковь ожидает погибель. — Он повернулся лицом к братьям, и все увидели глубокую озабоченность, сквозившую в его глазах за стеклами очков. — Боюсь, что наше открытие не предвещает ничего, кроме больших бедствий.
— Необязательно, — покачав головой, произнес отец Томас. — Наши прежние представления о Цитадели, возможно, и погибли — в метафорическом смысле. Но из этого отнюдь не следует, что и все остальное должно погибнуть в смысле буквальном.
— Совершенно верно, — подхватил Афанасиус. — Первоначально Цитадель создавалась, чтобы защитить и сохранить Священную Тайну, но ведь с тех пор она стала очень важна и во многих других отношениях. И даже если Священной Тайны здесь больше нет, это не значит, что Цитадель заглохнет или утратит свое предназначение. Можно убрать желудь из-под корней могучего дуба, а дерево все же будет расти и зеленеть. Не забывайте: прежде всего мы служим Господу Богу, а не этой горе.
Аксель отступил на шаг назад и ткнул пальцем сначала в отца Томаса, потом в Афанасиуса.
— То, что вы говорите, ересь!
— Уже сам наш приход сюда есть ересь. — Афанасиус взмахнул рукой, указывая
— Сначала нужно избрать нового руководителя.
— Что ж, хоть в этом мы согласны, — кивнул Афанасиус.
В эту самую минуту в недрах горы возникли звуки, которые постепенно нарастали, отдаваясь в часовне громким эхом. Начиналась заупокойная месса.
— Нужно присоединиться к братьям, — сказал отец Томас. — И пока не будет избрано новое руководство, я считаю, что нам не следует говорить о том, что мы здесь видели. Иначе мы посеем панику. — Он повернулся к Малахии: — Не ты один читал старые хроники.
Малахия кивнул в знак согласия, но глаза его все еще были расширены от страха. Уходя, он повернулся и в последний раз окинул долгим взглядом пустой крест «тау». Остальные выстроились в цепочку, собираясь снова вступить в туннель.
— Если Таинство покинет стены Цитадели, то погибнет не гора, а наша Церковь, — пробормотал он так тихо, что никто его не расслышал.
После этого он быстрым шагом покинул часовню, боясь остаться в ней в одиночестве.
4
Палата 406 в больнице Давлата Хастенеси
Лив Адамсен проснулась мгновенно, задыхаясь, как пловец, вынырнувший из глубины. Она жадно хватала ртом воздух, светлые волосы липли к мокрой от пота бледной коже, а широко распахнутые зеленые глаза шарили по комнате, стараясь зацепиться за что-нибудь совершенно реальное, за что-то такое, что поможет ей вырваться из только что увиденного кошмарного сна. Ей послышался шепот, как будто рядом кто-то был, и она повернула голову на звук.
Никого.
Палата была небольшая. Напротив массивной двери стояла ее койка, в углу, на прикрепленной к потолку стальной раме, висел старенький телевизор; стены комнаты некогда были белыми, но уже успели пожелтеть, а кое-где и облупиться. Единственное окно закрыто жалюзи, но за окном ярко сияло солнце, и полоски жалюзи четко выделялись на старой штукатурке. Лив попыталась успокоиться, сделала глубокий вдох и ощутила характерные больничные запахи.
Тогда она вспомнила.
Она действительно в больнице — хотя как и почему сюда попала, Лив не могла сказать.
Она сделала еще несколько глубоких вдохов, слегка задерживая дыхание и понемногу успокаиваясь. Сердце все еще стучало молотом в груди, а в ушах не смолкал грубоватый шепоток, казавшийся таким реальным и близким, что ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы снова не осматриваться по сторонам в поисках говорящего.
«Не паникуй, — велела она себе. — Это просто кровь шумит в ушах. Никого больше здесь нет».
Всякий раз, стоило девушке уснуть, ее, казалось, поджидал один и тот же кошмарный сон: наполненная шепотом непроглядная тьма, в которой алыми цветами распускались вспышки боли и неясной зловещей тенью маячил крест в форме буквы «Т». В этой тьме Лив была не одна — там было еще нечто, огромное и пугающее. Она слышала, как оно приближается, как дрожит под его шагами земля, — но всякий раз, едва оно готовилось вынырнуть из тьмы и показаться ей, Лив просыпалась, содрогаясь от ужаса.