Клювы
Шрифт:
«Это Земля, — подумал Корней. — Это мой дом».
Пулевое отверстие над пупком исторгало огненные гейзеры, но боли он больше не чувствовал, как и страха. Он перешагнул рубеж, за которым человеческие эмоции утратили силу.
Вокруг раскинулся мертвый стерильный пейзаж. Долины, усеянные вулканической породой, укутанные темной мантией скалы, извилистые ущелья. Метеориты исчертили пустоши нечитаемыми письменами. Вдали, окутанные мглой, лежали руины циклопической постройки. Чуждая разуму башня устремлялась ввысь, собранная из матово-белых
— Остановись.
Перед ним возникла высокая тень. Элегантный пиджак превратился в лохмотья, очки свисали на одной дужке. Линзы растрескались. Маска Паши Дыма то и дело растворялась, демонстрируя истинное лицо — шершавое от морщин лицо столетнего старца.
— С дороги! — сказал Корней.
Отто Леффлер отшатнулся от света:
— Не надо!
Птенцы запищали отчаянно из низин.
Корней занес пылающий кулак.
— Он вернется, — мстительно проговорил Леффлер. — Придет снова по нитям лучей. Нельзя уничтожить Луну!
— А тебя? — спросил Корней.
Осколок выпал из круглой оправы.
Вместо Дыма-Леффлера перед Корнеем стоял Миша Бродский. Глаза однокашника были полны скорби и слез. По щеке сползала противная зеленоватая улитка плевка.
— Ты харкнул в меня, — удивленно сказал Миша. — Зачем, Корь?
— Прости.
Корней зажмурился и ударил. Кулак разнес голову призрака, словно она была отражением в воде. Птенцы прятались за шипами в ячейках, их плач — плач младенцев — сплетался с гулом космоса.
Корней шагнул к башне…
И очутился на площадке, возле скорчившегося ревущего монстра.
Кровь лилась из ран Корнея, сознание металось по волнам грядущей темноты, как хлипкое суденышко. В желудке шипел раскаленный металл.
«Оксана… — отрывисто подумал Корней. — Успеть…»
Химера уменьшилась в размерах и стремительно менялась. Как хамелеон меняет свой цвет, она перетекала из формы в форму, листала обличья. Она была хнычущим ребенком и взрослым мужчиной в костюме шестнадцатого века, рыцарем в серебряных доспехах и лебедем, прекрасной лошадью и скорпионом, рыбой и пучком стрел.
Корней собрал воедино мощь распирающего огня и направил его на корчащуюся многоликую тварь. Все, что было в нем, весь до капли свет вышел наружу.
Лунное Дитя завопило от ужаса. Стена белого пламени обрушилась, испепеляя осклизлую плоть. Чудовищный силуэт — тень вепря — замер на мгновение в воздухе и взорвался брызгами серебра.
Корней упал на площадку, лицом вниз.
Жизнь уходила толчками.
Свет, выполнив миссию, покинул умирающее тело.
Каждую ночь на протяжении двадцати семи лет Корней погружался в темноту без образов и красок.
А в той, непоправимой темноте увидит ли он сны?
Хотя бы один сон?
Корней опустил веки — чтобы проверить.
Сердце
7.1
В конце концов у Радека Адамова появился свой корабль. Не такой роскошный, как было обещано, зато маневренный и быстроходный, — незаменимые качества в трудные для флота времена. Боевой крейсер бороздил просторы Атлантического океана, направляясь к побережью Южной Америки. Его палубы были отдраены, флаги подняты, а торпеды готовы отражать любую атаку. Лучшие артиллеристы, опытнейшие моряки служили под командованием Адамова.
Однако тревога поедала капитана. Дурное предчувствие, сладенький запашок гнильцы.
Над крейсером сгущались тучи. Их не разгонял ни томящийся в трюме гарем, состоящий из повернутых на сексе нимфеток; ни командированный из парижского ресторана L‘Arpиge повар.
Адамова настораживала его собственная команда. То, как матросы застывают вдруг и смотрят на капитанский мостик немигающими рыбьими глазами. Облизывают губы в язвах и говорят на неведомых языках.
— Завтра утром, — сказал Адамов, поправляя китель, — мы прибудем в Бразилию. Я хочу, чтобы треть этих дикарей уволили, а на их место взяли нормальных матросов.
— Не думаю… — лениво ответил старпом, похожий на официанта Томаша, как брат-близнец. Его даже звали так же. — Не думаю, что мы куда-нибудь приплывем, капитан.
Адамов насупился:
— Как прикажешь трактовать это заявление?
Томаш улыбался. Его лицо покрывала воспалившаяся короста прыщей.
— Я полагаю, кусь, что вы сошли с ума.
— Чушь! — рассмеялся Адамов. Сплюнул и двинулся, пошатываясь, к корме. — Я никогда в своей жизни не мыслил так трезво. И кстати… — Он топнул ногой — крыса юркнула под лавку. — Кстати, ты тоже уволен. Катись…
Адамов споткнулся и врезался в низкий бортик. Перевалился, охнув. Ледяная вода хлынула в рот, в уши. Пресная вода Влтавы.
Никто из команды не шелохнулся, чтобы помочь ему. Три раздувшихся трупа продолжали лежать на лавках.
Он уперся кулаками в песок, попытался встать. Дряхлая лодка уткнулась носом в отмель. Вода едва достигала колен. Но выползти из этой лужи оказалось труднее, чем покорить Джомолунгму.
Адамов хлебал холодную жижу и ворочался в иле. Силы покинули его. Не получалось даже изогнуться, чтобы поймать глоток кислорода. Ногти царапали песок. Вода наполняла легкие.
Голос Томаша достиг ушей:
— Спокойной ночи, капитан.
Лицо Адамова погрузилось в песочную кашу. Стайка любопытных рыбок кружилась над мертвецом, словно озадаченная столь нелепой смертью.
7.2
Филип макнул пальцы в кровь и нанес последний мазок — дугу от правого до левого плеча Корнея. Выпрямился, оценивая результат. Корней лежал на спине. Багровые узоры переплетались, образовывая сложный нимб вокруг курчавой головы.