Клювы

Кабир Максим

— Раз, два, три, — считал он, — четыре, пять, шесть.

За спиной Камила улыбнулась во сне и потерлась носом о наволочку.

6.4

Бабушка Догма снова заняла свой пост. Невидящими глазами таращилась в небо.

Украинская улица внешне не пострадала от ракшасов, а грузная старуха возле поликлиники усиливала обманчивое впечатление. Что заставило ее прийти сюда, притопать из супермаркета? Память о любимой лавочке?

Корней припарковал внедорожник у дома. Лампочка бензобака мигала, но мародерствующая

Камила предусмотрительно запаслась топливом. В багажнике плескалась соляркой канистра. Он хлопнул дверцами.

Бабушка Догма зашевелилась, принюхалась.

— Не вставайте! — Корней поднял руку, чтобы свет озарил слепые глаза старухи. Бабушка Догма завалилась на спинку лавки, приняла свою обычную позу для сна. Забормотала.

Он напряг слух и разобрал в мычании спящего человека:

— Ночью… кормит птенцов… слабеет…

Словно заблудившиеся в лабиринте души взывали к нему с просьбой о помощи или мести.

Корней отворил подъездную дверь.

Дядя Женя уполз с площадки — багровые потеки вывели на задний двор. Сосед скорчился под мусорным контейнером. И мертвый он продолжал сжимать нож и таращиться в небо. Смерть наступила от потери крови — асфальт был выкрашен красно-коричневым. Утешало лишь то, что дядя Женя не осознал момент перехода.

— Я же мог вас спасти, — сказал Корней, — соорудить шину, перебинтовать.

«Тогда, — напомнил голос разума, — погибла бы Оксана».

Замкнутый круг.

Корней попытался закрыть соседу глаза, но плоть окоченела, веки не поддались.

Так и остался дядя Женя изучать в посмертном состоянии облака.

Хотелось лечь рядом и рыдать, но в клокочущем свете Корней отыскал силы, чтобы добраться до этажа.

В коридоре зажглась и с хлопком перегорела лампочка. Он покинул квартиру позавчера, но, казалось, прошла целая вечность. Недоеденные орехи ждали на столе. В холодильнике скис борщ. Корней очистил от обертки шоколадный батончик, надкусил.

Горящие люди падали с моста на паром и ползли, пачкая сажей и ошметками горелой кожи палубу.

Корней едва успел добежать до унитаза. Его вырвало нугой, орехами и желудочным соком.

Слезы капали на ободок.

Он включил душ и долго намыливался под струями.

В семнадцать лет он написал рассказ, победивший на областном конкурсе. Сочинил под впечатлениями от первой любви и от сборника Ричарда Матесона. Называлась новелла «Временно исполняющий обязанности». Важный бородатый прозаик вручил лауреату статуэтку, крылатую Нику (отчим сломал ее, когда искал заначку в книжном шкафу).

Лучшим подарком был бы комплимент от мамы, но, прочтя семистраничный текст, она сухо заметила, что рассказ мрачный и глупый.

«Литература не приносит денег! — бросила она, прежде чем навсегда завершить любые литературные беседы с сыном. — Займись чем-то полезным».

Он внял совету. Больше не писал.

Но зачем-то хранил рукопись. Она ассоциировалась еще и с Маринкой. Бывшая подружка хвалила слог и предлагала Корнею сесть за роман.

Рассказ, понравившийся Маринке (и сонным членам конкурсного жюри), был о выборе.

Корней, не одеваясь, лег на застеленную постель. Здесь в субботу спала

Оксана.

Как же далеко она теперь! Дальше дачи Альберта, дальше известных ему географических точек. Под чуждыми звездами и летящими кометами, в стране вечного сна.

Корней закурил последнюю сигарету и зажмурился.

Он вспоминал свой мрачный и глупый рассказ, восстанавливал по предложению. Словно читал его вслух Оксане.

До конца Катиной пары оставалось полчаса, и Дима Бахтин пыхтел над учебником по педагогике. Он пририсовывал рога Сухомлинскому, мысленно смиряясь с тем, что грядущая сессия станет для него последней. Родители явно переоценили интеллект сына, «поступив» его на географический факультет.

Дима тщательно вырисовывал свиной пятачок, когда появился этот парень.

— Простите, что отвлекаю, — сказал незнакомый молодой человек. Первый или второй курс. — Не могли бы вы уделить мне минутку внимания?

Дима оторвался от своих художеств.

Незнакомец был худым, угловатым, имел непримечательное лицо и серьезные проблемы с кожей. Щеки и нос покрывали разноцветные прыщи, от фиолетовых и красных до белых, готовых вот-вот лопнуть.

Как многие прыщавые юнцы, он носил длинные волосы, собранные сзади в засаленный хвостик.

— Чего? — спросил Дима.

Обычно такие вот тощие ребята избегали крепкого спортивного Бахтина, но данный экземпляр смотрел на него открыто и без опасений.

— Понимаете… — начал парень, садясь за стол. (Разговор происходил в столовой.) — Я учусь на философском факультете. Меня зовут Герман. И…

Дима не сдержал смешок.

«Герман! Как же, наверное, ровесники подтрунивают над ним, философом Германом, с этими его ужасными прыщами!»

— И, — спокойно продолжал парень, — я хотел бы попросить вас помочь мне: в качестве эксперимента ответить на несколько вопросов.

— Ну, валяй, — согласился Дима, подкупленный храбростью юнца. — Только предупреждаю заранее, я в твоей философии — дуб дерево.

— Знания здесь ни при чем. Это что-то вроде теста, и мне нужны ответы стороннего человека. Итак, эм-м…

— Дима.

— Дмитрий, представьте, что вы — Смерть.

— Смерть?!

Диме Бахтину опять стало смешно. Это выканье, это «Дмитрий» вкупе с железобетонной серьезностью философа, а теперь еще смерть какая-то.

— Смерть. Как персонифицированное явление. Как способная мыслить личность, понимаете?