Книга Готель

МакМайн Мэри

– Ты хоть задумывался о том, что это будет значить для меня?

– Я стану навещать тебя раз в неделю. Буду носить рыбу и сыр. Не велика разница с тем, как дела обстоят сейчас.

Я уставилась в стену, чувствуя подступающий к горлу комок, и просидела так весь рождественский ужин. Пока отец болтал о достоинствах Фелисберты, у меня на глаза набегали слезы. Я с трудом глотала куски рыбы и цукаты. И без конца думала о француженке, которую забили камнями на улице за проповедь евангелия Марии Магдалины. Если отец уйдет, а я снова потеряю сознание на площади, горожане сожгут меня на костре.

Рождественскую ночь я провела в каком-то

оцепенении, пытаясь смириться с тем, что от меня отказались. И все лелеяла глупые желания: чтобы матушка оставалась в живых и могла меня утешить или чтобы Маттеус поспешил и вернулся домой.

На другой день отец приехал с Фелисбертой на повозке, запряженной старым седым ослом. Они забрали почти все – все наши стулья и сундуки, – оставив только глиняные кувшины в чулане, кухонный стол, мой тюфяк и матушкин сундук. Фелисберта попыталась взять и его, но, когда она присела и собралась в нем порыться, отец ее остановил.

– Это принадлежало матери Хаэльвайс, – сказал он ей с добродушной хрипотцой в голосе. – Оставь ей.

Слезы обожгли глаза. Сердце переполнилось. После всего, что он сделал, я по-прежнему тянулась к его любви, хотя – а может быть, потому что – понимала, какая это редкость. Когда они ушли, я заглянула в сундук, чтобы узнать, что отец захотел мне отдать. Сундук был заполнен матушкиными старыми льняными платьями и блузами, почти сплошь ее любимого голубого оттенка. У меня чуть не разорвалось сердце, когда я поднесла полотно к носу и вдохнула ее запах. Кроме одежды, там был платок, который она спрятала, потому что тот истрепался. Пара ношеных башмаков. А подо всем этим – деревянная коробочка с простым резным узором. Я ее достала и попыталась открыть, но поняла, что она заперта.

Шкатулка на замке? Я и не знала, что у нас такая была.

Ключ из горшка с анисом. Когда я повернула его в замке, тот щелкнул. Внутри я нашла потускневшее золотое ручное зеркальце, завернутое в синюю шелковую ткань; на ручке у него были вырезаны странные знаки и птицы. Я с трепетом вспомнила рассказ сапожника о том, что он видел такое у королевы. Откуда зеркало взялось у матушки? Как она заполучила нечто столь дорогое?

Развернув полотно целиком, я увидела, что стекло у него разбито.

На следующей неделе озеро начало замерзать, лужи у причалов покрылись тонкими белыми чешуйками льда. Прошлой зимой мне нравилось топтать их на ежедневных прогулках. Но после столкновения с сынками скорняка я покидала хижину неохотно. Большая часть моих дней проходила в огороде за попытками придумывать блюда из тех немногочисленных продуктов, что у меня были. Несколько раз, заслышав над каменной стеной гнусную песню сорокопута, я подбиралась поближе и подстреливала птиц, но те, по правде говоря, были слишком мелкими и в пищу не годились.

Время от времени я доставала разбитое ручное зеркальце и гадала, сколь многого не знаю о своей матери. И мечтала о путешествии в аббатство Хильдегарды. Если бы Маттеус убедил своего отца позволить нам пожениться, их семья могла бы потянуть мою дорогу туда за исцелением. Отправляясь-таки на рынок, я всякий раз выбирала наименее многолюдные улицы и часто перепроверяла, скрывает ли мое лицо самодельный капюшон. Улицы со скорняжной мастерской я избегала, вместо этого выбирая улицу с портняжной. Увидев внутри отца Маттеуса, я бы поняла, что и тот вернулся из Цюриха. Но в мастерской всегда была

только его мать. Ночами мне снилось, будто он приезжает домой и стучит в мою дверь с радостной новостью: отец дает ему согласие на брак по любви. И в тот же миг все мои невзгоды испаряются навсегда, то есть до следующего пробуждения.

Поначалу отец держал слово и раз в неделю приходил на обед. Мы делили принесенную им еду, пахучий сыр и соленую рыбу. Но со временем он начал забывать. Иногда забывал сыр, иногда – рыбу. Однажды, за несколько недель до Великого поста, он явился с пустыми руками и ушел, потому что мне нечего было приготовить. Я поняла, что мне придется самой приносить еду, если я хочу с ним обедать.

На следующий день, закутавшись в свое одеяло-накидку, я продала еще одну готовую куклу, чтобы купить припасов. Выбирая муку, я приметила новое лицо, городского глашатая, которого никогда прежде не видела. Рослый мужчина с румяным лицом и слишком громким голосом ходил от одной горстки покупателей к другой со свитком в руках. Подойдя к очередному скоплению людей, он заговаривал с ними с оживленным видом, сверкая глазами, – слишком далеко, чтобы я слышала слова. Каждый раз как он заканчивал свою речь, происходил обмен: я видела, что одна женщина отдала ему винный бурдюк, а другая подарила поцелуй. После этого он понижал голос. От последующих слов женщины ахали, и глашатай двигался дальше. Когда он приблизился ко мне, от выражения на его лице у меня свело живот. Я забрала покупки, собираясь уйти.

– Куда ты так спешишь? – пробубнил мужчина, шагая за мной по улице, ведущей от площади. От его дыхания пахло вином. – Неужто не хочешь услышать новости от его императорского и королевского величества? Официальный указ я зачитаю завтра, но ты можешь узнать все прямо сейчас, если заслужишь мою благосклонность…

– У меня ничего для вас нет.

– Речь о принцессе.

Внутри меня что-то щелкнуло. Продажа кукол изматывала; к этому мгновению мое терпение иссякло.

– Оставьте меня в покое.

Лицо у него стало жестче. Он схватил меня за руку и рывком затащил в переулок, выкрутив мое предплечье. Я слишком поздно осознала ошибку. Глашатай собирался получить желаемое, так или иначе. Когда он прижал меня к стене, я зацепилась взглядом за печать на его свитке: золотой щит с изображением черных львов. Знак короля. Пока мужчина меня целовал, я с закрытыми глазами желала, чтобы моя душа оставила тело.

– Вот так это работает, – ухмыльнулся тот. – Любезность в обмен на сведения. Поняла?

Я кивнула, глядя на него. Он отпустил мою руку. Прорычал:

– Принцесса Фредерика сбежала из замка. И направилась в эти края. Если ты ее заметишь, король Фредерик велит немедленно об этом сообщить под страхом смерти.

Глава 6

Последние несколько недель перед Великим постом принесли сплошные горести. Я голодала. Страдала от одиночества. Боялась выходить из дому. Но мне нужно было продавать матушкиных кукол, чтобы покупать еду, покуда не созреют весенние овощи, так что я все-таки выходила и пробиралась на рынок в своем рваном одеяле-плаще. Пачкала себе лицо и одежду, чтобы не привлекать холостяков и казаться им нищенкой или того похуже. Довольно скоро я обнаружила, что такая личина дарит свободу. Как только распродавались все принесенные куклы, меня больше никто не замечал. Ни дворяне, ни купцы, ни даже детишки, игравшие на улицах.