Книгоедство
Шрифт:
Сам писатель, наверное, улыбнулся бы такому контексту, да, наверное, и улыбается сейчас сквозь усы где-нибудь в райских кущах за бутылкой «Агдама», произведенного на эдемском ликероводочном. Ведь сам он знает прекрасно это свойство русской натуры – носить мертвого писателя на руках и пить не за его упокой, а за его здоровье
Вот и Розенбаум туда же! Заявил в одном из своих интервью, что сказка приучает бездельничать и всячески отлынивать от труда. И сослался на Илью Муромца: мол, «тридцать три года валялся на печи, ни черта не делал, даже в спортзал не сходил ни разу, а бухнул водички какой-то и пошел всем плохим
Один из лучших романов во всей русской литературе двух последних веков, «Соборяне» писались долго, много раз переделывались, сокращались, меняли структуру, название, издателя (первоначально роман печатался частями в разных журналах), выпадавшие из него куски превращались в отдельные произведения, и в результате мы, читатели, получили того Лескова, который и составил ту особую ветвь литературы, из которой родились Ремизов и Замятин, Цветаева, Андрей Белый и много кто еще из больших и малых литературных имен.
«Нельзя любить Толстого за язык, это ведь не Лесков», – обмолвился как-то в одной из своих эмигрантских заметок о литературе Георгий Адамович В этой его обмолвке и состоит суть явления, имя которому Николай Лесков.
«Соборяне», «Запечатленный ангел», «Очарованный странник» – перечитайте их заново, потому что они написаны удивительным языком. Можно по-разному относиться к идейной проблематике этих произведений. Боль о России – коротко ее можно выразить так И попытки решения этой больной проблемы, а именно – истинное, а не формальное оцерковление русской жизни, кому-то наверняка покажутся рецептами вчерашнего дня. Но сила образа, но веселость и яркость слова, но ирония, но безупречный авторский вкус…
История трех «соборян» – протоиерея Савелия Туберозова, священника Захарии Бенефактова и дьякона Ахиллы Десницына, простых русских людей духовного звания, на которых стоит, стояла и стоять будет земля русская, говоря словами былины, – вот сюжет романа Лескова. Роман откровенно антиреволюционен Образы ненавидимых Лесковом нигилистов и нигилисток до предела карикатурны. Своим оружием борьбы с философией и практикой нигилизма Лесков выбирает смех Политкорректности, как говорят ныне, в романе нет ни на ноготь. И всё это в «Соборянах» уместно, всё это действует, ничуть не раздражая читателя, на какой бы политической кочке он, этот читатель, не сидел
Через несколько лет после этой книги с ее борьбой за «истинную церковность» Лесков напишет в частном письме: «Прочитай я все, что теперь по этому предмету (Русская церковь, ее современное состояние. – А Е.) прочитал, и выслушал то, что услышал, – я не написал бы “Соборян” так, как они написаны, а это было бы мне неприятно Зато меня подергивает теперь написать русского еретика – умного,
И в этом еще одно ценное свойство писательской натуры Лескова – в литературе он не стоял на месте
Собирание чего бы то ни было уже выделяет человека из средней человеческой массы Оно привносит в его жизнь момент одержимости, уникальности, особенно когда предмет собирательства уникален сам по себе Впрочем, даже миллионноликая компания собирателей книжных редкостей, причем неважно каких – хоть редких изданий советских детективов 40-50-х годов, хоть «эльзевиров» или народных лубочных книжек позапрошлого века, – привлекает к себе внимание людей далеких от собирательских интересов.
Кстати, в советские времена к собирателям относились чуть ли не как к врагам народа. У коллекционеров картин конфисковывали их собрания живописи, причем более умные нарочно дарили живописные раритеты музеям, чтобы предстать в глазах государства этакими бескорыстными меценатами А в 70-е годы прошлого века в прессе упорно муссировалась идея о том, чтобы сильной государственной волей изъять у владельцев личных библиотек их книги и передать библиотекам общественным Между прочим, это было вполне реально. Любая власть в состоянии предсмертной агонии готова пойти на любую гадость, лишь бы показать свою состоятельность и тотальность.
В этом смысле собирать бабочек и жуков было безопаснее, чем книги или картины. Хотя, если вспомнить, в литературе существует один довольно жуткий пример, когда якобы безобидное собирание бабочек закончилось настоящей драмой. Я имею в виду роман «Коллекционер» Джона Фаулза. Помните, главный герой романа в маниакальном стремлении коллекционировать красоту начинает с бабочек, а кончает живым человеком, девушкой, которую и доводит до гибели? Владимир Набоков вроде бы патологией не страдал и не кончил свою жизнь на электрическом стуле, хотя тоже коллекционировал бабочек, о чем пишет во множестве своих сочинений, особенно, по-моему, в «Даре».
Из окружающих меня литераторов я знаю одного достойного человека, собирающего жуков Это Павел Крусанов, написавший «Укус ангела» и «Американскую дырку». У него дома на Коломенской улице стены завешаны застекленными рамками с этими жесткокрылыми бедолагами. Каюсь, я тоже поучаствовал в прибавлении его коллекции, когда летом 2006 года привез Паше из-под Анапы парочку представителей жесткокрылых.
Я думаю, что из всех болезней, собирательство самая безопасная. Если не брать в расчет редкие случаи патологии – например, описанный Фаулзом
Мало того, не было бы на свете коллекционеров – не сохранилось бы большинство из того, что мы видим в современных музеях. Поэтому – да здравствует собирательство!
«Я обещаю вам сады…» – пообещал однажды Константин Бальмонт российским читателям
«Вы обещали нам сады…» – укорял его позже Николай Клюев, перечисляя, что же получили читатели взамен обещанных поэтом садов:
На зов пришли: Чума, Увечье,Убийство, Голод и Разврат…За ними следом Страх тлетворный,С дырявой бедностью пошли, –И облетел ваш сад узорный,Ручьи отравой потекли…