Кодекс чести
Шрифт:
— Знаю, — ответил я.
— Я жду вас вечером.
— Я буду.
Послеобеденный отдых продолжался часа два, после чего по коридорам флигеля началось движение. Я вышел из своих покоев и навестил предка. Антон Иванович так сомлел от любви, что перестал адекватно реагировать на окружающее.
— А, это ты, — сказал он с таким разочарованным видом, как будто надеялся, что это Анна Чичерина пришла немедленно ему отдаться.
— Ну, как дела?
— Ах, она истинный ангел! — ответил предок, и я пожалел, что пришел. — Ты не заметил, я
— Ты ей будешь нравиться, если прекратишь ставить в глупое положение, — нравоучительно заметил я.
— Я ставлю Анну Семеновну в глупое положение! — вскричал потрясенный Антон Иванович.
— Ставишь. Над вами все подтрунивают, ей неловко, а ты не обращаешь внимания.
— Что мне людская молва!
— Ага, и карету тебе, карету! Очередной Чацкий выискался.
— У меня есть карета, и очень недурная, ты это сам прекрасно знаешь. А кто такой этот Чацкий?
— Есть у тебя карета, есть. Это я так пошутил. Лет через двадцать пять поймешь почему. Ну ладно, продолжай страдать, только учти, что губернаторша уже интересовалась, какое у тебя состояние.
— Так ты думаешь, у меня есть надежда?!
— Думаю, что есть, если не допечешь Анну Семеновну своими вздохами.
Оставив предка предаваться розовым мечтам и страдать в меланхолии, я отправился проведать графа Сергея Ильича.
— Опять свербит проклятая жопа, — пожаловался он, когда я вошел в его спальню.
— Я вас предупреждал, что вам рано вставать, — попрекнул я.
— Ты знаешь, Алеша, я так истосковался по обществу, что назвал на ужин полгорода. Давай сегодня отужинаем, а завтра обещаю лежать.
— Мне-то что? Это у вас болит, а не у меня, вам и терпеть.
— А ты мне поможешь?
— Помогу, что с вами делать. Кстати, что вам известно о девушке, которую увез Татищев. Это, между прочим, моя жена.
Я подумал, что если и так все знают, что я как-то связан с Алей, то нечего было и темнить. Тем более, как только у губернатора пройдет воспаление нерва, может измениться и отношение ко мне.
— Так она всё-таки тебе жена?
— Жена, две недели назад обвенчались.
— Это плохо, если в Питере узнают, что она замужем, могут возникнуть всякие пассажи. Да и у тебя могут быть неприятности. Пока она ведет себя как дурочка, это хорошо. С дураков меньше спроса.
— Сергей Ильич, вы знаете, за что ее арестовали?
— Не знаю, Алеша, и Татищев не знает. Ежели поживешь у нас недельки две, то я пошлю нарочного в Петербург к старым друзьям. При дворе-то про это дело должен кто-нибудь знать.
— Мне жену жалко, представляете, как ей страшно и одиноко.
— А что ты один в Петербурге сделаешь? Тайную экспедиция захватишь? Это, брат, не так всё просто, раз в дело государь замешан. До своей жены всё одно не доберешься, только голову сложишь. Такие дела нужно делать тишком, да с умом. Зачем министру сто тысяч платить, когда можно приказного за понюх табаку купить. Я, брат, не генералом
— Ладно, — согласился я, — посылайте нарочного. Две недели подожду.
— Вот и молодцом, а пока давай жопу лечить, будь она проклята.
Мы занялись лечением, и через полчаса его высокопревосходительство был способен предстать перед счастливой публикой.
Гости начали прибывать загодя. Некоторые, как я заметил, были здесь по обязанности, чтобы продемонстрировать преданность начальству, но большинство действительно хорошо относилось к генерал-губернатору, добряку и хлебосолу, и выздоровление патрона их радовало.
Мои анекдоты по-прежнему были гвоздем сезона, хотя их знал уже весь город. Однако теперь они были не тестом на сообразительность, а сделались мерилом хорошего отношения губернатора к подчиненным. Те, кто удостоился чести услышать их от Самого, были в полном восторге и драли нос перед обойденными.
Большинство посетителей, поздравив генерала с выздоровлением, исчезали по-английски. На ужин остались самые близкие, человек тридцать пять, сорок. Как и в любом салоне того времени, гости разбились на кучки, как говорится, по интересам.
Образовалась партия в вист из нескольких толстых чиновников. Дамы зрелого возраста сгруппировались вокруг губернаторши и перемывали косточки отсутствующим приятельницам. Молодые гости составили свой кружок и играли в фанты.
Я слонялся между гостями, любопытствуя, как развлекается высший свет провинциального общества. Надо сказать, что внешне всё было очень мило и пристойно, но если приглядеться и прислушаться, то, как и в любом замкнутом мирке, все отношения строилось на взаимных подковырках, подножках, ядовитых укусах и многолетней неприязни.
Всё происходило, как и в наше время, только более цивильно, без пьяных истерик и спонтанного мордобоя. Ни разу я не заметил, чтобы пикировки переходили в открытые ссоры; все конфликты держались в рамках приличия, и противники не шли на прямую конфронтацию. Похоже было на то, что в искусстве прилично вести себя в обществе, наша эпоха кое-что потеряла.
Антон Иванович, не послушав моего совета умерить свой пыл, совсем захомутал Чичерину и только что не тискал ее по темным углам. Я наблюдал за ними, и у меня создалось впечатление, что такое откровенное, упорное ухаживание перестало ее угнетать.
Анна Семеновна вполне благосклонно принимала «амуры» предка, а гости, кстати, перестали трунить над влюбленными. Я попытался доискаться причины такой благожелательности и вскоре обнаружил в ней руку всесильной Чичеринской тетушки. Она при мне резко одернула глуповатую Нину Васильевну, попытавшуюся реанимировать вчерашние шутки.
Я ничего не имел против матримониальных планов прапрадедушки. Прапрабабушка мне нравилась. У нее был шарм, женское обаяние и то, что я сумел разглядеть за скромно опущенными ресницами: ум, воля и ироничность.