Кодекс чести
Шрифт:
— Не стоит его зря беспокоить, — отоврался я, чтобы попусту не торчать всю ночь у одра контуженного. — Пусть с ним побудет кто-нибудь из дворни, если будет ухудшение, то пришлите за мной.
Порученец согласился с моими доводами и отвез меня в губернаторский дом. О назначенном свидании я, закрутившись с больным, позабыл. Простившись с провожатыми, я пошел к себе в гостевой флигель. Было довольно поздно, около двух часов ночи, и все давно спали. Стараясь никого не беспокоить, я тихонько прошел в свои комнаты, быстро разделся и собрался лечь,
— Алексей Григорьевич, — сказала шепотом миледи, — я только пришла вам сказать, что не смогу принять ваше предложение и не смогу быть у вас этой ночью.
— Я вас прекрасно понимаю, дорогая Елизавета Генриховна, — ответил я без тени улыбки. — И не смею настаивать на вашем присутствии. Присаживайтесь, пожалуйста. Мы сейчас всё обсудим.
— Нет, нет, я пойду… Я пришла, собственно затем, чтобы вам это сказать. Вы уже собрались спать, и не совсем одеты…
«Не совсем» было подмечено неточно, вернее было бы сказать «совсем не одет». Возможно, потупившая взор миледи Вудхарс этого не заметила.
— Если вас смущает мое неглиже, то я потушу свет, — сказал я и задул свечу.
Комната погрузилась во мрак, и я почувствовал себя значительно комфортнее.
— Будьте любезны присесть.
Я нашел в темноте руку Елизаветы Генриховны и, преодолев слабое сопротивление, усадил на диван. Тонкие пальцы слегка дрожали в моей руке.
— Я, право не знаю, вы Бог весть что можете про меня подумать… Я пообещала, потому и пришла… У вас в комнате не так слышно соседей, и потому мы можем без обиняков объясниться. Почему вы ничего не говорите?.. Мне, право, конфузно… Зачем, зачем вы меня раздеваете?!..
Что мне было ответить? Я как водится, сморозил какую-то глупость, так как мысли были заняты отнюдь не поиском глубоких и содержательных фраз… Впрочем, их, кажется, от меня и не ждали. Миледи, не выдержав долгого копания в своих воздушных, но очень запутанных для непосвященного, одеждах, помогла мне освободить себя от них…
Через час, кое-как одевшись в темноте, Елизавета Генриховна ушла к себе. У меня на душе было совершенно отвратно. В очередной раз я пришел к прописной истине, что плотской любовью нужно заниматься при наличии духовной. Иначе получается пустой блуд и напрасная трата сил и времени.
Миледи, после того как разделась и легла в постель, замерла в позе мертвой царевны, и как я ни старался достучаться, если не до ее души, то хотя бы до чувственности, у меня ничего из этого не получилось. Она неподвижно лежала, изредка вздрагивая от слишком интимных прикосновений, что хоть как-то доказывало, что она не спит и в курсе того, что между нами происходит.
Мне такой сексуальный пофигизм довольно быстро наскучил и почти полностью убил желание. Из одной вежливости я довел дело до конца и даже сказал спящей царевне несколько дежурных комплиментов.
Потом мы минут десять пролежали рядом, не говоря
— Вы же сами хотели забеременеть, — сказал я, чтобы как-то ей ответить. — Так что вам за дело до моего уважения?
— Господин Крылов, вы совсем не понимаете женщин! — воскликнула моя фригидная любовница. — Если бы вы только знали…
Я, честно говоря, кое-что знал, но никому от этого легче не было. Чтобы успокоить даму и быстрее выпроводить восвояси, мне пришлось нести какой-то словесный бред по мотивам мексиканских телесериалов. Пользуясь тем, что бедная женщина не знает источника информации, я наболтал ей столько вздора, что она совсем успокоилась, была польщена, тронута и, в конце концов, отправилась к себе. Я, как и всякий нормальный образованный русский человек, помучил свою душеньку угрызениями совести, дал себе обещание больше жене не изменять и остаток ночи проспал как убитый.
Следующее утро началось чистым солнечным светом и птичьим щебетом. После завтрака я проведал болящего вице-губернатора, страдающего от ноющей боли в поломанной ноге и от тошноты после сотрясения мозга. Помочь ему преодолеть недуг без обезболивающих средств я был не в состоянии. Моя экстрасенсорика пока так далеко не простиралась.
Пришлось занимать вице-губернатора Познякова, крупного, сытого господина с брезгливо опущенными уголками губ, светскими разговорами.
Вице-губернаторша, невзрачная дама, которую я встречал в окружении графини Марьи Ивановны, сострадая болящему мужу, тем не менее, умудрялась даже слова сочувствия облечь в уничижительную для супруга форму.
То, что Позняков, умудрившийся перевернуть карету (которой он сам правил) на ровной дороге, в сухое время года, придурок, было видно невооруженным глазом. Однако подчеркивать это в присутствии постороннего человека любящей жене не стоило. Мне было неловко становиться свидетелем семейной экзекуции упитанного чиновника, и я, предельно сократив визит, сбежал в главную резиденцию.
С этого утра началась моя тунеядная жизнь особы приближенной к телу «первого лица». Таких «придурков», (по классификации А. И. Солженицына), на хлебах губернатора было человек двадцать. Это, конечно, ничто в сравнении со свитой прихлебателей современного главы региона, но и такое количество казенных нахлебников меня впечатлило.
Все они с деловым видом слонялись по дому, всеми мыслимыми способами заполняя свой трудовой досуг. Одна часть сподвижников толклась около буфетной комнаты, другая нежилась в покоях, строя дамам «куры», параллельно, при любой возможности, демонстрируя свою преданность и верность патрону.
Мне все эти развлечения надоели через несколько дней служения при малом дворе, и я не чаял, когда губернатор получит ответы из Петербурга по моему делу, чтобы можно было отправиться в дальнейший путь.