Кодекс чести
Шрифт:
Я вспомнил народный способ снижения температуры. Он напоминал принцип работы обыкновенного холодильника.
— Водки принеси и полотенце, — приказал я женщине. — А ты, — обратился я к предку, — поезжай в гостиницу и привези мою аптечку. Пушкин при смерти!
На самый крайний случай, я еще хранил две таблетки антибиотика. После моих слов, нянька уставилась на младенца, поняла, что он в жару, ойкнула и припала к темному, порозовевшему тельцу, собираясь завыть. Я поймал ее за плечо и вытолкал из детской, повторив приказание.
Через минуту женщина вернулась со штофом водки, полотенцем и соленым огурцом на блюдечке, видимо, для закуски. Только непонятно кому, мне или великому поэту.
— Выпей, батюшка, на здоровье! Ох, беда-то какая! Не уберегла дура дитя!
Не обращая внимания на ее пьяные стенания, я набрал в рот зелье, опрыскал им Александра Сергеевича, после чего начал обмахивать тельце полотенцем. Огурец мне не понадобился.
Со страха за ребенка, женщина быстро трезвела и теперь молилась за моей спиной:
— Господи Боже праведный и милосердный, спаси невинную душу, накажи лучше меня дуру грешную.
Я шикнул на нее и велел успокоить разбуженную нами маленькую девочку, спавшую рядом в кроватке.
То, что можно сбить у маленьких детей температуру за счет внешнего охлаждения, я когда-то слышал и решил попробовать на практике. Риск был небольшой, терять же было нечего. Горячее тельце быстро высохло, и я повторил процедуру.
Кажется, мое лечение начало приносить результаты. Ребенок начал ровнее дышать, тише плакал и закрыл глазки.
— Бог видать тебя принес, батюшка, — продолжала бормотать за моей спиной нянька. — Как же я, дура грешная, не усмотрела за невинным дитем…
— Ты скоро ли, Аринушка? — послышался из коридора чей-то нетерпеливый шепот. — Гляди, водка согреется. Али вы здесь выпиваете?
— Так вас зовут Арина? — спросил я.
— Ариной кличут, батюшка.
— А по отчеству, не Родионовна ли?
— А откуда ты меня знаешь, барин? Я чтой-то тебя не припомню.
— Кто же про тебя не знает, — ответил я. — Про тебя все знают, даже то, что бражничать любишь, милая старушка.
— Какая я тебе, барин, старуха! — обиделась легендарная нянька. — А что выпила малость, так это так, у кума нынче именины.
Между тем, Александр Сергеевич наконец перестал плакать и уснул. Он тяжело дышал, измученный высокой температурой.
— Ты этого мальчика береги, — сказал я Арине Родионовне. — Он большим человеком вырастет. Через него и тебя люди помнить будут.
— А откуда ты, батюшка, знаешь, кем наш Лександр Сергеевич вырастет?
— Цыганка нагадала. Такая цыганка, что ни разу не ошиблась. Что ни скажет, всё сбывается.
— Ишь ты, — удивилась Арина Родионовна, — ежели гадалка нагадала, то оно конечно!
Мы, чтобы не беспокоить спящих детей, вышли в соседнюю комнату. В ожидании возвращения Антона Ивановича, разговорились. От пережитого испуга хмель у
— Господа хорошие, грех жаловаться, — рассказывала нянька. — В нынешнем году вольную мне выправили. Да куда мне идти, с ими жила, с ими и помирать буду. Да и деток жалко: Оленьку, да вот теперь Лександра. Своей-то семьи нет, сам понимаешь, какая у холопов жизнь! За любезного сердцу смолоду замуж не отдали, спасибо, хоть за немилого не принудили. А так господа хорошие. Есть в них дружество и сердечность. Грех жаловаться. Я, батюшка, раба маменьки Надежды Осиповны, Марьи Алексеевны. Почитай, саму Надежду Осиповну на своих руках вырастила, а теперь Бог дал, деток ее пестую. А у самой жисть, ни в сказке сказать, ни пером описать…
Знаменитая няня начала рассказывать о себе. Несомненно, у нее был настоящий талант сказительницы, говорила она плавными, законченными фразами, щедро сдабривая речь необычными сравнениями и колоритными словечками. К сожалению, дослушать ее не удалось. Антон Иванович всё не возвращался, а температура у младенца поднялась опять.
Я опять спрыснул его водкой и принялся делать над ним пассы руками, пытаясь поднять сопротивляемость организма своим силовым полем. Как обычно, от большого мышечного напряжения руки устали, а в голове стоял легкий звон. Так что стало не до приятной беседы.
Наконец, когда я уже отчаялся дождаться, вернулся предок с аптечкой. Я не стал вникать в его рассказ о коварстве и подлости московских извозчиков, достал пачку с двумя оставшимися таблетками антибиотика, разделил их на микроскопические дозы и засунул одну из них в рот младенцу.
Он попытался выплюнуть лекарство, но нянька ловко втолкнула его ему в рот и дала запить водичкой из рожка. Оставляя снадобье, я проинструктировал Арину Родионовну, как дальше лечить ребенка.
Она оказалась женщиной смекалистой и с первого раза запомнила все рекомендации. Пока мы занимались лечением, совсем рассвело. Старшие Пушкины всё не возвращались. Дольше оставаться мы не могли, через час-полтора нужно было трогаться в путь. Антон Иванович совсем сомлел от бессонной ночи и поглядывал на меня корящим взором.
В доме царила тишина. Давно уже утихомирилась и легла спать пьяная дворня, одна лишь нянька Арина Родионовна осталась оберегать Пушкина от ночных напастей. От обещанного за показ младенца рубля она отказалась. Мы с ней сердечно простились и вышли на тихую Немецкую улицу. Москва еще не проснулась, и прошлось миновать несколько кварталов, прежде чем нам попался сонный извозчик, развозивший всю ночь припозднившихся гуляк.
В гостином дворе дворня, понукаемая Иваном, уже запрягала лошадей. Собраться нам было — только подпоясаться, так что через три четверти часа наш караван уже стучал колесами и подковами по брусчатке Петербургского тракта.