Кодекс чести
Шрифт:
Пока арестанты ели, я отошел в сторонку, чтобы им не мешать. Почему-то люди, попавшие в экстремальную ситуацию, всегда вызывают к себе повышенный интерес. Я не был исключением и с любопытством рассматривал узников.
Постепенно их лица начали приобретать индивидуальности. «Душегубы» в своем большинстве выглядели как замученные крестьяне, вроде моих прежних знакомцев-разбойников. Только у нескольких рожи были явно бандитские. У таких, видимо, наиболее опасных преступников, кроме цепи на поясе,
Шестеро женщин, шедшие с этим этапом, старались держаться вместе и никак не реагировали на шуточки, которые начали отпускать в их адрес повеселевшие колодники.
Одна из них привлекла мое внимание. Она выделялась изо всех восточными чертами лица и по всем признакам была тяжело больна. На ее худом, сером от пыли лице лихорадочно горели глаза. Я подошел к ней. Женщина вяло, как-то машинально жевала пирог с мясом. Вблизи было видно, что ее изможденное тело терзала многодневная непреходящая усталость.
— Ты больна, милая? — спросил я, когда ее лихорадочный взгляд остановился на мне.
Женщина не ответила и опустила веки. Мне стало неловко столбом торчать перед ней, и я отошел в сторону.
— Она из турецких или татарских народов, — пояснил мне словоохотливый сержант. — Барина, говорят, до смерти зарезала, вот ее и засудили. А теперича совсем плохой стала, видать через два перехода помрет.
— Я хочу ее осмотреть, — неожиданно для самого себя, сказал я. — Может, удастся чем-нибудь ей помочь.
— Это навряд, ваше благородие, однако, воля твоя, посмотри, — понимающе хмыкнул он, — вреда от того никому не будет.
Сержант распорядился, и один из солдат «отомкнул» женщину от общей цепи. Сама арестантка отнеслась к временному освобождению совершенно безучастно. Я протянул ей руку и помог встать с земли.
— Пойдем, милая, в трактир. Я лекарь, постараюсь тебе помочь.
Женщина послушно двинулась за мной, семеня мелкими шажками. Трактирный хозяин удивленно посмотрел на меня, когда я попросил указать мне свободную комнату. Он ничего не спросил и проводил нас в пустой «нумер», представлявший собой каморку с низким потолком и тусклым слюдяным окошечком. В ней было совсем темно.
— У тебя что, нет комнаты со светом? — спросил я. — Здесь же ничего не видно.
— Виноват-с, — заюлил трактирщик. — Я думал-с, вам, ваше сиятельство, для удовольствия-с и чем темней, тем слаще-с.
Мы прошли за ним во вполне приличную горенку, и я прервал его щебетание:
— Вели своим бабам дать женщине умыться.
Оставив арестантку в комнате в ожидании воды для мытья, я вернулся в трактирный зал, где перед новым полным штофом меня ждал Иван. Был он необыкновенно мрачен и не глядел в мою сторону.
— Что случилось? — спросил я. — Ты чем это недоволен?
—
— Да ты что, очумел, какой еще блуд! Женщина при смерти, я ей помочь хочу.
— Какой не знаю, только оставь ты ее, ради Бога, у нас и своих делов хватает. Чего это тебя так разрывает всяким помогать?..
— Ты можешь объяснить, чем она тебе так не понравилась?
— Не могу, но сердцем чую, не из простых она…
— Что мне сделается, если я ее полечу?
— Делай, как знаешь, только поберегись, мало ли чего…
Больше мы эту тему не обсуждали, а минут через десять трактирщик сообщил, что женщину помыли. Я встал из-за стола и прошел в комнату.
Вымытая «турчанка» голой сидела на широкой кровати, утопая в невесть откуда появившейся перине. Сухонькая ее фигурка со впалым животом и маленькими, вялыми грудями контрастно выделялась на фоне беленой холстины.
Похоже было на то, что меня опять превратно поняли.
Я подошел к постели. Арестантка с устало опущенными плечами опиралась на сжатые в кулаки руки и с ненавистью смотрела на меня. Если судить о ее характере по взгляду, то не было ничего удивительного в том, что она вполне могла зарезать сластолюбивого помещика.
— Хозяйка! — крикнул я в открытую дверь.
— Чего изволите? — тут же отозвалась любознательная трактирщица, появляясь в дверях с двусмысленной улыбкой в глазах.
— Принеси женщине рубашку и помоги одеться, — сказал я официальным тоном.
Лицо хозяйки сделалось скучным, и она не преминула оговориться:
— Ишь, то раздень, то одень…
Она принесла каторжанке серую тюремную рубаху, набросила ее на голову, после чего сноровисто обрядило ее безвольно поникшее тело. Потом вышла из комнаты, оставив незакрытой дверь.
Я начал осмотр. Мое первоначальное предположение о том, что у женщины чахотка, то бишь скоротечный туберкулез легких, не подтверждалось. Повышенной температуры у нее не было, легкие были чистыми. Хуже было с сердцем. Аритмия, тахикардия и прочие прелести были налицо.
Перестав предполагать во мне насильника, арестантка немного успокоилась и начала даже отвечать на вопросы, старательно выговаривая русские слова.
Судя по всему ее состояние и сердечные проблемы были результатом сильного нервного стресса, или как говорили в эту эпоху, «нервной горячки». Помочь ей мог только покой, а уж никак не каторжная ссылка.
Вопреки предположению Ивана, общение с арестанткой никакой опасности не представляло. Очередное несчастное существо, которому я мог не только посочувствовать, но и немного помочь.