Кодекс чести
Шрифт:
— Спасибо, голубчик, утешил. Очень хорошая и правильная песня. В назидание юношеству… Да и ты вьюнош славный, однако, дела твои горькие.
— Да, что я такого сделал, ваше высокопревосходительство? Ежели по пьяному делу…
— Здесь, голуба моя, дело не пьяное, а изменное. Ты, чай, про якобинцев и жирондистов слыхал?
— Откуда, ваше сиятельство! У нас в уезде никаких жидистов и ябистов отродясь не было. Русаки одни обитают, православного звания. Ну, может, татарин какой живет, так моей вины в том нету. Я тех татар отродясь
В подтверждении своих слов я истово перекрестился.
— Ну, будет, будет, не знаешь, так не знаешь. А зачем по кабакам ходил, народ смущал? Зачем во дворец вперся?
— Ваше сиятельство! В чем виноват, в том виноват! Знаю я татарина одного. Абдулкой зовут, вот за то хотите казните, хотите милуйте. Моя вина. А по кабакам ходил, потому горе у меня, и я как русский человек и свою душу имею!
— Так что за горе у тебя? — поинтересовался старик, до поры до времени оставляя чистосердечное признание в знакомстве с татарином Абдулкой без внимания.
— Жену ищу, сбегла, поганая.
— Как так сбегла?
— Незнамо как, только исчезла и нетуть нигде. Уж я где только ее ни искал, совсем пропала. А баба она справная, в таком хорошем теле и при пухлявости, что поискать, другой такой на свете нету. А насчет татарина Абдулки….
— Будет тебе языком-то молоть, говори, зачем во дворец проник?
— Исключительно из интереса и благоговения, — смущенно признался я. — Кто же меня деревенщину во дворец запустит, а тут эти пристали, можешь, говорят печи чистить. Я что, я, говорю, могу. Или может, неправильно почистил? Меня один граф одобрил.
— Говоришь, сам граф Александр Андреевич? Любопытно, и в чем он тебя одобрил?
В глазах благородного старца зажегся неподдельный интерес. Вдруг удастся разоблачить заговор с участием царева любимца!..
— Говорил, что телегу нужно готовить зимой, а сани летом, — сообщил я Сил Силычу, воровато оглядываясь по сторонам.
— Это в какой же пропозиции?
— Энто я думаю, что, дескать, печки нужно чистить летом, — пояснил я. — Печки, они летом не топятся, а топятся зимой, а как она, зима, то есть, настанет…
Однако ни про печки, ни про татарина Абдулку, Сил Силычу слушать было не интересно.
— А к Безбородко зачем ходил? — неожиданно спросил старик.
— Исключительно выразить почтение и лицезреть. Они уже в таких достойных летах, что на супругу мою вряд ли позарятся… Тем паче имел рекомендательное письмо от Московского Генерал-губернатора Сергея Ильича.
— Так ты и с графом Салтыковым знаком? Что это ты, голубчик, со всеми знаком?
— Шапочно, ваше превосходительство. Более с супругой ихней графиней Марьей Ивановной. А с графом, врать не буду, не накоротке. Да и посудите, кто он, а кто я! Они по доброте душевной, как встретят меня, приглашают: «Заходи, дескать, Алеша, запросто». А я, конфузясь, от дел государственных их боюсь оторвать. Так, иногда только зайдешь, да и спросишь: «Как, мол, ваше сиятельство, Сергей Ильич?»
Сил Силычу моя хлестаковщина не понравилась. Оно и понятно, проверить мои слова он не мог, а наживать врагов среди могущественных покровителей не хотелось.
— А пьешь много водки зачем? — перешел он на беспроигрышное в России обвинение.
— Осмелюсь доложить, врать не могу, не сподобил Господь, бывает, иногда выпиваю, особливо при взгрустнении о пропащей супруге. Однако ума не пропиваю, и случай коий проистек в печальном ознаменовании, есть суть опоение беленой. И как верноподданнейший обыватель, прошу защиты и проникновения.
— Ну, это ты, голубчик, сочиняешь. Кто бы тебя стал опаивать.
— Мне это не ведомо, ваше высокопревосходительство, однако думаю припасть к стопам Александра Андреевича с жалобой на притеснение и опоение. Мне нынче как раз назначено…
— Ты же час назад говорил, что плохо знаешь Палена! — поймал меня на противоречии Сил Силыч,
— Так я не про графа, а про сиятельного князя Александра Андреевича Безбородко, — уличил я Сил Силыча в нетвердом знании начальственных имен.
— Ты, голубчик, сам виноват. Говоришь как-то неразборчиво. Кроме того, лезешь не в свои сани, опять же, пьянствуешь. Что твои почтенные родители скажут!
— А в кандалы, а на дыбу русского дворянина можно? — плачущим голосом спросил я. — Офицер кричал, в спину толкали, а этот, — я кивнул на пустое кресло, — вообще чуть живота не лишил. От одного вас, ваше сиятельство, слово ласковое услышал.
— Ладно, брось, голубчик, называть меня сиятельством и превосходительством, я покамест только надворный советник. Зови меня просто Сил Силычем. Меня так и государь зовет.
То, что старикан испугался моего случайного доноса высоким покровителям, в том, что он выдает себя за князя и генерала, было хорошим знаком. Видимо ничего существенного на меня в тайной канцелярии не было.
Сейчас меня больше беспокоило, как бы меня не связали с убежавшим от государя якобинцем. Я начал догадываться, почему меня арестовали. Скорее всего, я был в разработке уже давно, с начала общения с истопниками, и мой арест пока никак не связан с императором. Однако беглое знакомство с застенками, убедило, что оставаться под арестом нецелесообразно и опасно для здоровья.
— Так вы меня отпустите? — с надеждой, спросил я.
— Сие не от одного меня зависит, — огорченно сказал надворный советник. — Но я доложу кому следует о твоем искреннем раскаянье, а пока пострадай в оковах. Думаю, твое дело вскорости решится. Только уж ты, голубчик, впредь не пей.
Старик тряхнул колокольчик, и двое конвойных вошли в камеру. Я, было, хотел повалиться благодетелю в ноги, но он не допустил. Однако, показывая свое благоволение, проводил до самого узилища. Завизжав петлям, дверь каземата раскрылась, и вновь я оказался во тьме и смраде.