Кодекс экстремала
Шрифт:
Машина выехала на асфальт, и через несколько минут водитель аккуратно объехал труп собаки. Я проводил его взглядом. Сейчас события минувшей ночи казались сном. Но то, что меня ожидало впереди, вообще представлялось плодом больного воображения.
На кругу перед алуштинским автовокзалом машина остановилась, Игорь Игоревич вышел наружу и молча пожал Кнышу руку.
– Довезешь их до Судака и сразу назад. А мне дочь из школы забирать надо, – сказал он сержанту и захлопнул дверь.
Я очень кстати вспомнил о школе. Сегодня
– Фу-ты ну-ты! Володя, а интересная у нас была ночка, да?
Кныш не ответил мне, демонстративно отвернулся и с деланым интересом стал смотреть в окно.
– Да чего ты такой безрадостный? – спросил я его, хлопая по плечу. – Отделались легким испугом. Так ведь?
– Мне твои легкие испуги, – сквозь зубы ответил Кныш, – слишком дорого обходятся. Учти, в последний раз я вытаскиваю тебя из дерьма.
– Не зарекайся! – безапелляционно ответил я и наклонился над щекой сержанта. – Послушай, братан, тормозни-ка у троллейбусной остановки.
– Куда тебя еще понесло? – устало спросил Кныш.
– Мне с вами не по пути. – Я открыл дверцу и помахал на прощание Леше. Тот как-то жалостливо глянул на меня, словно я оставлял его на тонущем корабле.
– Может, я пойду с тобой? – без всякой надежды спросил он.
– Увы, мой друг! К любимой женщине вдвоем не ходят.
«Эх, Леша, Леша, – подумал я, глядя вслед «уазику», – что ж ты натворил!»
Троллейбусы на Симферополь отправлялись каждые пятнадцать минут, и мне не долго пришлось томиться от предгрозовой духоты. В троллейбусе, продуваемом сквозняком словно на палубе несущегося по морю катера, я уснул, привалившись к окну, и открыл глаза, когда мы уже выруливали на площадь железнодорожного вокзала.
Отыскать в малознакомом городе среднюю школу номер двадцать три оказалось делом более сложным, чем мне представлялось сначала. Подростки школьного возраста на мой вопрос пялили на меня глаза так, словно я спрашивал про двадцать третий публичный дом. Люди постарше пожимали плечами, и все как один утверждали, что они не здешние. У меня сложилось впечатление, что в Симферополе в сезон практически невозможно найти коренного жителя.
Через час утомительных поисков я вошел в прохладный школьный вестибюль, поднялся по лестнице на второй этаж и заглянул в учительскую.
– Что вы хотите? – спросил меня молодой мужчина в легкомысленной футболке – преподаватель физкультуры, наверное.
– Я ищу Наталью Ивановну.
– Наталью Ивановну, Наталью Ивановну, – забормотал физкультурник, подходя к стенду с расписанием. – А у нее сейчас урок.
– И скоро он закончится?
– Он только начался, – усмехнулся учитель. – Присаживайтесь, подождите.
Я глянул на часы, хотя времени у меня было хоть отбавляй. Просто я от природы крайне нетерпелив. Нет для меня страшнее пытки, чем чего-либо ждать. Учитель заметил мой жест.
– Собственно,
– Очень срочное, – подтвердил я.
– Десятый «Б». Это на третьем этаже, по центральному коридору.
Я поблагодарил физкультурника, поднялся наверх и приоткрыл дверь с табличкой «10-й «Б».
Пожилая женщина, сидя за столом и подперев щеку рукой, устало говорила классу:
– Что вы понимаете в любви? Любовь – это вовсе не чувство. Это не порыв, не страсть, если хотите…
Она обратила внимание, что все ученики с любопытством смотрят куда-то в сторону – на мою побитую физиономию и перевязанное бинтом колено, и тоже повернула голову.
– Вам что?
Я подумал, что она не узнала меня.
– Извините, Наталья Ивановна. У меня очень срочное дело к вам. Мы с вами недавно встречались…
– Да, я отлично вас помню! – перебила она меня. – Вы же из газеты, я права? Зайдите, не стойте в дверях, а то меня продует сквозняком.
Класс затаил дыхание, предчувствуя смену обстановки. Он не хотел слушать о любви и страсти. Его куда больше интересовали мои зияющие дырами брюки и перебинтованное колено.
Мне пришлось зайти, хотя я бы предпочел, чтобы учительница вышла в коридор.
– Вы очень торопитесь? – спросила она и, не дав мне ответить, добавила: – Сядьте за последний стол и послушайте. Мы говорим о нравственных ценностях, о любви к ближнему и сострадании. Считайте, что это будет преамбулой к нашей с вами беседе.
Я сел рядом с полусонным юношей, который, низко пригибая голову, грыз кончик ручки.
– Из какой газеты? – прошептал он.
– «Криминальный вестник», – не задумываясь ответил я.
– А вы что, с разборок или как? – спросил он, с любопытством оглядывая мой вид.
Я едва досидел до конца урока. И как я раньше мог просиживать за партой по шесть часов в день?
Когда грохочущая лавина учеников очистила класс и после них остались лишь запахи духов и табака, Наталья Ивановна протянула мне полиэтиленовый пакет, набитый тетрадями.
– Поухаживайте… Для учителя литературы и языка самое трудное – разбирать почерк и носить домой сочинения. Потому у меня плохое зрение и хронический остеохондроз. Как, простите, вас величать?.. Ну что ж, Кирилл Андреевич, идемте ко мне, будем пить чай и говорить об Эльвирочке.
Мы спустились вниз. С крыши подъезда ручьями стекала дождевая вода, тяжелые капли с шелестом стегали асфальт, и на нем суетились, словно мячики для пинг-понга, серые пузыри.
– Ну вот, как некстати! – сказал я.
Учительница посмотрела на меня едва ли не с возмущением.
– Что значит некстати? Очень даже кстати! Вы не любите грозу?
– Я люблю смотреть на дождь из окна квартиры.
– Правда? – Мой ответ ей не понравился. – А вы производите впечатление отважного рыцаря… Ну, ничего, не сахарный.