Когда боги спят
Шрифт:
— Никита? Мать твою! Я говорил, это мое место! А ну к такой-то матери отсюда!
В темноте даже лодки не было видно, лишь движение воды. И этот висящий в воздухе голос. Наконец, шаркнула галька под днищем, и в отблесках огня Зубатый увидел, как на берег выскочил мужик с острогой в руках. Увидев, что перед ним совершенно чужой человек, а еще и машина тут же, мгновенно унял ретивость и заговорил с легкостью:
— Думал, опять Никита! Молодой, так что ему около деревни рыбачить? Всю жизнь брод старикам оставляли! Ехал бы вон на Митинский перекат. Там налима-то, а щучья — прорва! Ленивый,
Он был примерно отцовского возраста, и энергия брызгала из него, как вода из-под весла, причем беззлобная, веселая. Наконец-то старик спохватился, воткнул острогу черешком в берег, пригляделся.
— А я тебя уже видал, помню, — свел брови. — На кладбище, Дорку хороняли, верно?
— Верно, и я тебя заметил…
— Опять приехал?
— Опять.
— Правильно. Тогда давай лучить? Гляди, вон рыба на твой костер пришла.
Припай был разбит лодкой, и Зубатый разглядел в светлой воде неясные тени, напоминающие коряги, но дедок подкрался к береговой кромке, прицелился и ударил острогой.
— Во! Так надо рыбку ловить!
И вытащил килограммового налима. Сразу же заспешил, засуетился, набросал смолья в стальную корзину, свисающую с носа лодки, выхватил головню из костра, разжег огонь.
— Раз у тебя вода кипит, уху вари! — приказал, — А я прокачусь вдоль песка. Жалко, подморозило, забереги схватились…
Появление этого человека как-то сразу сняло дорожное напряжение. Зубатый вычистил рыбу, положил в котелок, и сразу же запахло ухой, детством. Костер высвечивал красноватое пятно на воде, напрочь скрыв весь остальной мир, а на незримой реке плавал яркий светлячок, слышался звонкий треск льда, тихий мат и плеск весел. У жаркого огня не чувствовался мороз, и потому чудилось, будто еще лето на дворе, вот сейчас еще пару часов — и рассветет, над рекой появится туман, пролетят утки, и выкатится горячее, казахстанское солнце.
На рыбалку они ездили с отцом всегда с вечера, от целинного совхоза до ближайшей речки было сто двадцать верст. Отец всю жизнь презирал охоту, но с речки его было не вытащить.
Уха давно сварилась, Зубатый накрыл импровизированный стол, достал бутылку, а дедка все еще не было — судя по звукам, бултыхался где-то в полукилометре выше. До знакомства дело еще не дошло, он не знал его имени, а кричать просто «эй!» было нехорошо. Прождав еще часа полтора, он все-таки отошел от костра и крикнул:
— Уха готова!
И вдруг услышал из темной реки совсем рядом:
— Не ори. Рыба тишину любит. В лодке у дедка оказалось мешка два битых налимов и щук, а он не радовался, кряхтел:
— Забереги, мать их… Зубья все погнул…
А сам был мокрый до ушей и насквозь промерзший, однако взглянув на стол с водкой и ухой, жадности не проявил, погрелся у костра, побалагурил насчет того, как раньше острожили и как сейчас, выкурил сигарету, вынул из сумки ложку и лишь тогда подсел.
— Ну, вот и горяченького можно.
Налил себе полный пластмассовый стаканчик, оговорился, мол, я один раз пью, и было понес ко рту, но вдруг вспомнил:
— Говоришь,
— Зубатый…
— Ишь ты! Фамилия одна, а не родня.
— Родня, только очень далекая, — ему стало тепло. — Из одного корня…
— Должно, так… А меня Василий Федорович зовут.
— Значит, ты и есть тот самый Василий Федорович Зубатый?
— А откуда ты знаешь?
— Моего прадеда зовут Василий Федорович.
— Ванька что-то говорил, дескать, прадеда искал… Но я уж никак не твой прадед! — засмеялся он. — Ну, давай, выпьем не пьянки ради, а чтобы вкус не забыть! Да ухи похлебаем…
Ели прямо из котелка, но осилили всего половину. Зубатый чувствовал неясное волнение, пока варил уху, на слюну изошел, а тут в рот не лезла. Он понимал, что это всего лишь полное совпадение имен, и все-таки в душе что-то изменилось, хотелось притронуться к этому веселому и мгновенно ставшему близким человеку, чем-то угодить, но от выпивки он отказался и засобирался домой.
— Так тебе тоже на ту сторону надо? — вдруг хватился Василий Федорович. — Садись на весла, поехали! Машину оставь, кладоискателей нету, а наши не тронут.
Зубатый греб, а он раскладывал рыбу по мешкам и, когда наугад, в полной темноте, подчалили к берегу, скомандовал:
— Бери мешок и во-он к тому дому.
На земле все сливалось в один темный пласт, где он увидел дом, непонятно, и все-таки Зубатый взвалил ношу и пошел в гору наугад. Через три минуты полный тезка прадеда догнал его и пошел рядом, на его спине был точно такой же мешок с рыбой, а шел легко, без одышки. Когда вплотную подошли к дому, Зубатый неожиданно узнал его — тот самый, где отпевали усопшего инока Илиодора.
— Ночевать будешь у меня, — определил Василий Федорович.
— А удобно?
— Чего же неудобно? Женьшеня моего нет, один сейчас. Куда ночью пойдешь?
— А кто это — женьшень?
— Жена моя. Это я ее так ласково называю. Ну что стоишь? Заходи!
— Да я хотел найти какой-нибудь брошенный дом, подремонтировать…
— Подремонтировать! Ты глянь, ни одной печки нет, дачники все разобрали. А потом дома-то вроде брошенные, а поселись, так враз хозяева найдутся.
Покряхтел, включил лампочку и сощурился — то ли от света, то ли от хитринки.
— Может, к Зубатым девкам пойдешь?
— К каким девкам?
— А у которых уж ночевал. Они ведь зимовать в Пустыни остались, две Елены-то. И мальчишка с ними…
— Как они живут? — с осторожным безразличием спросил Зубатый, чтобы не выдать чувств.
— Да как?.. Изба у них холодная, — Василий Федорович отсыпал из мешков рыбу и сортировал, раскидывая по тазам. — Старшей-то, матери, говорил — подите ко мне, что ж вы будете там мерзнуть, да еще с ребенком? Изба большая, места хватит… Нет, дома хотим. Ты нам только дров помоги напилить… Настырные девки, что матка, что дочка. Это они назло Генке делают, мол, и без тебя проживем. Генка-то, как с бизнесом связался — начисто затаскался по бабам. Ох, и дура-ак! От такой женщины к проституткам!.. Завтра сходим, рыбы отнесем, попроведуем. Мы тоже однофамильцы вроде, а роднимся. У младшей-то, Ленки, Генкина фамилия, а у старшей наша осталась. Она тоже разведенка, судьба у них такая.