Когда рухнет плотина
Шрифт:
– ...Она ему - "Что вы мне гнилые помидоры подсовываете?" Тот её блядью обозвал. Муж этой бабы взял и перевернул весь ящик с помидорами. Азеры его только окружили, тут же на них со всех сторон менты налетели, будто все заранее было спланировано. Оцепили, всех, кто с русскими мордами, выпустили, а хачиков отметелили...
Тут у моего правого плеча на трамвайной остановке возник центр энергичного движения. Двое, мгновенно выкристаллизовавшиеся из аморфной людской массы, выкручивали руки у молодого кавказца в типичной кожаной куртке, в каких те ходят в любые морозы. Они пыхтели, шаркали по грязненькому асфальту в пустом круге
– Помогите! Это бандиты! Помогите!
Вероятно, за годы социализма в России совершенно выветрился класс уличных зевак. А может быть, сохраняются остатки совестливости, запрещающей смотреть на тех, кому не можешь помочь. Как водится, все старательно выглядывали трамвай. Я, волею случая оказавшийся ближе всех к борющейся группе, под впечатлением разговора с Курбатовым первым делом обратил внимание на локти тех двоих, что скручивали бедолагу. Никаких повязок, да и подстрижены они были обыкновенно, а не коротко, как курбатовцы. Что можно предпринять в такой ситуации? Мгновенный взгляд по сторонам - милиционер обнаружился неподалеку, у ступенек трансагентства взимал дань со старушек, перепродающих сигареты. Признаюсь, мной руководил не гражданский долг, а скорее, профессиональное любопытство. Я поспешил к менту, стараясь не переходить с шага на бег, и кивком головы указал на центр беспорядка:
– Начальник! Разберись - драка, что ли.
Тот бросил свой проницательный взгляд и отмахнулся.
– Черного забирают, бандюга какой-нибудь. Давно пора всех выловить, а то развелось тут.
Чтобы не тратить лишних слов, я показал ему журналистское удостоверение.
– Разберитесь, сержант. Чтобы у прессы не было лишнего повода обвинять милицию в бездействии.
Сержант лениво направился к тем двоим, которые уже скрутили кавказца и методично обрабатывали его дубинками, целясь по почкам. Люди, ждавшие трамвая, окончательно ослепли и очень старательно отворачивались. Когда сержант невразумительно представился, один из экзекуторов махнул корочкой, и сержант объяснил мне:
– Наши ребята. Облаву проводят. Все правильно.
– А что, избиение задержанного предусмотрено каким-нибудь уставом? громко спросил я, подходя вплотную.
– А ты кто такой?
– прорычал спецназовец и начал поднимать дубинку.
Пришлось снова показывать свое удостоверение.
– Катись отсюда, и чтобы я тебя не видел, живо!
– заревел тот, надвигаясь на меня.
– А то вместе с ним в камере окажешься!
Он толкнул меня дубинкой в грудь, и я вынужден был отступить, не поворачиваясь, чтобы не получить удара по спине. Впрочем, меня заставили ретироваться вовсе не угрозы, а взгляды толпы, нашедшей в побежденном объект для вымещения злобы. Тетка, мимо которой я проходил, прошипела:
– Нашелся защитник черножопых! Понаехали, русских людей обирают, всех их стрелять надо!
Тут появилось и телевидение. Пользуясь занятостью спецназовцев, они снимали чуть не в упор и подносили микрофон к самым губам избиваемого, интересуясь, не сделает ли тот какого-нибудь заявления. И только когда один из бравых молодцев угрожающе надвинулся на них, телевизионщики отступили. Ими командовал мой знакомый - Игорь Бричковский. Он окликнул меня и догнал.
– Что вы тут делаете?
– спросил я его.
– Случайно?
– Менты на рынке зачистку проводили. Ну, мы и снимали.
–
– Порядок в городе наводят перед выборами... И так все взвинчены.
– Ну и страна! Выборы, демократия, и тут же такое беззаконие с националистическим душком.
– Почему беззаконие? Наверняка этого за дело забрали, да и остальных тоже. Что вы их выгораживаете, Виталий? Верите, что среди них есть честные люди?
Бричковский, при взгляде на него спереди, не имел при себе абсолютно никаких особых примет. Обыкновенный, достаточно упитанный и уверенный в себе мужчина. Но вид сзади мог вызвать недоуменную улыбку: по спине тележурналиста спускалась тоненькая, как мышиный хвостик, косичка, на конце которой болтался пестренький бантик.
– Да нет, - ответил я ему, - я сам их недолюбливаю. Но дело ведь не в моем отношении к конкретным нациям. Если кто-то нарушил закон - пожалуйста, проводите свои оперативно-розыскные мероприятия, задерживайте, но издевательство над арестованным ничем не может быть оправдано, даже его сопротивлением при задержании. И сами эти облавы чудовищные... Якобы для проверки документов, что уже само по себе форменное беззаконие.
Бричковский чуть-чуть иронически улыбался.
– Надо было ваш монолог записать. Может, повторите? В вас пропадает талант комментатора. А что? Сделаете карьеру, затмите Киселева, оттесните Сванидзе... Ну, и я под ваше крыло переберусь.
– Что вы смеетесь?
– я не принимал его шутливого тона.
– Сегодня милиция с негласного одобрения начальства бьет дубинками чеченцев, а завтра, привыкнув к вседозволенности, будет бить обычных граждан. Начали с кавказцев, а теперь все становятся объектами вымогательства! Выскочил в булочную, забыв паспорт - и уже становишься законной добычей ментов!
– Да...
– нахмурился он.
– Бардак... Но на самотек тоже нельзя пускать...
– Он посмотрел на часы.
– В три митинг коммунистов. Надо двигаться. Поедете? Подвезем.
– Что я там забыл? Воплей ихних, что ли, никогда не слышал? Ведь не скажут ничего нового, пассионарии хреновы.
– Тогда чао!
– он стиснул мне руку и заторопился к минивэну, в который уже грузилась его команда. Я же, ещё чувствуя внутри себя негодующее кипение - даже не из-за кавказца, а из-за шока физической угрозы - отошел к трансагентству и, не смущаясь соседством табора громкоголосых цыганок в грязных пестрых обносках и шустрых, непоседливых черноголовых цыганят, набрал номер Анжелы. К телефону долго не подходили, но после шести или семи гудков я услышал в трубке её голос.
– Привет! Чего не звонила?
– Алло, милый, это ты? Прости, не могу долго говорить. Я из ванной выскочила, стою голая, вода на пол течет.
Фантазия нарисовала соблазнительную картинку, вызывая желание немедленно направиться к ней в гости. Если ночью я действительно оказался не на высоте, то может, сейчас реабилитируюсь? Но я знал, что это невозможно. Анжела жила в однокомнатной квартире с сумасшедшей матерью и всякий раз, уходя, прятала спички и перекрывала газ. Я догадывался, что она с такой легкостью поддалась на мои ухаживания, чтобы ненадолго забыть об этой тяжелой обузе, и даже что-то вроде раскаяния иногда просыпалось: вот, я уеду, и для меня все это пустяк, а для нее... А впрочем, кто её знает, сколько у неё до меня было романов, и сколько будет. С такой-то внешностью недостаток поклонников ей не грозил.