Когти
Шрифт:
— Вот все, — сказал Клив.
Он достал из журнала одну бумажку в 20 долларов, между следующими страницами находилась еще одна в 20 долларов и другая в 10. Между второй и третьей страницами лежала еще одна десятка и пятерка. Когда со страниц были изъяты деньги, Клив с большой осторожностью отложил первый журнал и принялся за второй. Агент шерифа зачарованно смотрел на него, забыв про свой кольт. Он сбился со счета.
Когда последний из семи журналов был освобожден от денег, Клив сказал:
— Я думаю, это все. Сколько вы насчитали?
— Погоди немного, — просопел агент и крепко прижал купюры
— Двадцать, сорок, пятьдесят, шестьдесят пять, семьдесят пять, нет... семьдесят, восемьдесят, восемьдесят пять...
Клив рядом с ним наблюдал за происходящим с мрачным видом.
— Где расписка? — спросил Клив, когда полицейский положил деньги в карман.
— Подожди немного, — повторил тот. — Ее должен оформить следователь, но он сказал, что я тоже могу ее написать. У тебя есть ручка?
— Нет, — ответил боксер.
— Неважно, деньги у меня, а у тебя будет расписка. Как бы вспоминая какие-то сложные инструкции, агент дрожащей рукой потрогал деньги в своем кармане и, отойдя шаг назад, объявил арестованному, что тот выпущен под залог, а потом сказал:
— Скажи мне честно, Поллок, сколько времени у тебя находятся эти деньги?
— О, уже давно, — ответил Клив. — Я храню их еще с тех пор, как умер мой отец. Он мне завещал их.
— Ясно, — сказал агент, забывая о том, что ему было поручено, — но ведь две тысячи ты добавил на этой неделе?
— Что вы хотите этим сказать?
Наступила напряженная тишина, полицейский посмотрел на телефонный аппарат и быстро спросил:
— Работает?
— Думаю, что да.
— Оставайся там, где ты сейчас стоишь, — приказал агент, приближаясь к телефону. Центральная соединила его с шерифом: на расстоянии трех метров Клив узнал его голос.
— Слушайте, шеф, это Хэнк. Я сейчас в комнате этого парня, у меня деньги и я собираюсь дать ему расписку. Он говорит, что он скопил их. Большей частью это купюры по двадцать и десять долларов. Крупнее нет. Но, шеф, я думаю о том, что банкноты такого достоинства были вытащены из карманов жертвы. Да, я уже освободил его под залог, но послушайте, шеф, деньги у него были заложены в страницы детских комиксов. Мне кажется, что это не может быть местом для долгосрочного хранения денег. Надежно прячут в коробку из-под сахара, например, или в матрац... Да, шеф, у меня две тысячи долларов и я дам ему расписку, но я думаю вот о чем. Это не деловой человек, он всего лишь боксер, а боксеры как правило не копят деньги. Денег у него столько же, как и у убитого, и вы также должны вспомнить, что этот человек услышал рев тигра, а мы уже знаем, что никакого тигра не было. На самом деле мне кажется, что он выдумал про тигра, чтобы навести нас на ложный след. Да, я слушаю... Я знаю, шеф, но... очень хорошо... Слушаюсь, я дам расписку. Нет, здесь нет никакой ручки для... да, я вам позвоню. Хорошо...
Агент шерифа повесил трубку и провел по лицу ладонью. Он посмотрел на Поллока, как бы извиняясь за свои действия. Боксер мрачно сказал:
— Я не брал у мистера Коннерли ни цента!
— Не брал! — отчаянно крикнул агент, — я знаю! Вы накопили! Не знаю, существует ли справедливость в этом округе, но я твердо знаю одну вещь, мистер Поллок. Вам повезло, и очень повезло! Я не верю, что вы совершили преступление и поэтому
— Да, — Клив подмигнул. — И ничего больше! Агент, тяжело дыша, за два прыжка спустился с лестницы.
Он прошел мимо трех людей, которые стояли в стороне от гаража, но ему не хотелось ни смотреть на них, ни разговаривать с ними. Он сел в машину и уехал.
— Мне показалось, вы сказали, что это ваш приятель, — заметил Вайту Стентон.
— Я узнал машину, но не знаком с человеком, который на ней приехал, — непринужденно объяснил Ватни Вайт. — Вы сомневаетесь в моих словах?
Доктор улыбнулся Рите, но композитор подошел ближе и продолжал:
— Никоим образом. Возможно, что этот кулачный боец убил моего брата, но для этого нет никаких доказательств. Возможно, Поллок что-то знает о преступлении. Мне все это очень не нравится. Я вижу, что его освободили, и это напрасно. Я был совершенно спокоен, когда он находился в тюрьме, хотя и сомневаюсь, что это он убил моего брата. Тот слишком много тратил денег, вел очень легкомысленную жизнь. Джон получал свои деньги у отца для Поллока, а тот не такой дурак, чтобы испортить себе положение и лишиться источника дохода. Интересно знать, где он хранил свои деньги?
— Вы хотите сказать, что он что-то знает о преступлении?
— Доктор Вайт, — сказал Стентон задумчиво, — мы еще не раз будем говорить с вами о музыке и танцах и не надо все сводить к этому печальному происшествию. Моя жизнь не защищена, я чувствую опасность, и если вы хотите знать мое мнение, то сюда приглашен частный детектив, возможно, он знает настоящего виновника.
— Я все понимаю, спасибо, — сказал Вайт. — А сейчас вы не одолжите мне эту пластинку?
— А, видите, вы ее уже захотели! — радостно воскликнул Стентон. — Это — Опус восемьдесят один. Я вам ее дам, но будьте с ней очень осторожны. Скажите мисс Бриджеман, что я ей очень симпатизирую, трудно, конечно, охватить все, но в ее танце присутствуют очень хорошие ритмы. Мне нравится легкость, с которой она танцевала прошлой ночью.
— Спасибо, — любезно улыбаясь, сказала Рита. Вайт посмотрел на следы около гаража, ведущие от входной двери на верхний этаж. Он подумал, что они оставлены подметками, подбитыми гвоздями с большими шляпками, или подкованными туфлями для бега. Стентон, так и не причесав всклокоченные на макушке волосы, прошел со своими посетителями мимо дома и проводил их до сада.
— А теперь я попрощаюсь с вами, чтобы немного поработать в саду; надо привести в порядок грядку с помидорами. Это очень успокаивает кровообращение, особенно когда кровь ударяет в голову. Но, доктор, вы так и не сказали, сколько мне дадут за мою музыку к номеру мисс Бриджеман. Сколько я смогу получить?
— Я уже думал об этом, — сказал Вайт. — Если ваша музыка пойдет, вы будете иметь двадцать процентов со всех доходов мисс Бриджеман. Скажите, в какой форме вы хотите их получать? И как объявлять эту музыку в программе?
— Да! — воскликнул композитор. — Это интересный пункт! Я ее объявлю просто, как самую великую музыку из всей, что я написал, и хочу поставить свое имя... Стентон Коннерли!
— А я, — в свою очередь сказала Рита, — станцую лучший танец из всех, что я когда-нибудь танцевала.