Кола
Шрифт:
– Отсюда?
– Не в Колу же возвертаться.
Смольков перестал точить, рассмеялся коротко, в сторону:
– Поглядим, как они, стоя на берегу, насмехаться-то смогут.
– На Суллевой шняке?!
– Не пешим же.
Смольков снова плюнул на оселок, наводил острие, приговаривал:
– Одежда у нас справная, харч захватим. Видел, как я с парусом управляюсь?
Еще когда шли из Колы, Сулль стал Смолькова натаскивать: как веслом с кормы править, как парус крепить и править им, если ветер и непопутный вовсе. Старался Смольков. Андрей видел:
– А они как же?
Смольков посуровел.
– Тебе какая забота? Кто-нибудь подберет их, не зима еще.
— Думаешь, шняку добром дадут?
Смольков носком топора постукал не спеша в бревно:
щепки мелкие колются, острый топор. Поднял глаза на Андрея, в них блеск холодный. Сказал раздельно:
– Спрашивать их не станем.
От мыслей и слов Смолькова Андрею не по себе стало. Смотрел, будто видел его впервые.
— Ну и силен же ты!
Смольков встал. Ухмылкой дрогнули губы:
– А ты как овечка. И со мною, и с ними. Работать стараешься. А зачем? Не себе ведь! – И потянулся деланно. – Вот скоро вольные будем, тогда и гни горб.
– Обожди про то, – перебил Андрей.
Смольков оглянулся на дверь, и пошел к нему медленно, крадучись. Голос на полушепоте, злой:
– А про что хочешь? Про другое? Кто тебя спас от каторги? А? Кто сюда привез? Позабыл? Ты просил не тревожить до времени. Не тревожил. А теперь сроки пришли. Все!
– А ежели я не схочу так-то!
Смольков сощурился, резко стукнул обухом по ладони;
– Понял? Один уйду.
У Андрея во рту сухо стало.
– Сгинь, – негромко сказал он, – а то гляди... – И дернул топор из смольковских рук. – Махнуть не успеешь им, руку сломаю.
Смольков топор, не противясь, отдал. Сам пошел, пятясь, к дверям, пообещал:
– Силой меряться я не буду. А что сказал, сделаю. Кто мешать мне удумает, сонного порешу.
И вдруг весь подался к Андрею, закричал диким шепотом, жилы вспухли на шее:
– Руку сам-себе отрублю, а уйду-у! Уйй-дуу! Слышишь?!
На время тихо стало в амбаре. Где-то близко, за стенкой, плескалось море. У шняки стучал топор. Отдавалось толчками эхо. Андрей молчал. Смольков сник, опустил голову, потом медленно сел, скрестив ноги, сказал глухо:
– Потолкуем, Андрюха. Так это я, от обиды.
– Говори, – Андрей бросил топор и устало сел на кряж.
Все вдруг безразлично стало.
– Я, Андрюха, боюсь, – заговорил тихо Смольков. – Не уйдем отсюда теперь – потом век не выбраться. Добром нас к норвегам с собой никто не возьмет. Не вольные потому что – ссыльные. Тот же Сулль с Афанасием как поймут – уходить хотим, – не дрогнут, повяжут нас и сдадут исправнику. Тот враз колодки обует. Потом не вернуть уж.
...В одной деревне Андрей все-таки мужикам попался. Как ни бежал, ни отбивался, а повязали. Били, связывая, били связанного еще. Сдали старосте. Так и не смог до дому дойти, не дали. А подумалось про Афанасия: «Прав Смольков,
Сказал тоже тихо, не подняв глаз:
– Сулль не попирал нас. За что ж ему так?
Смольков встрепенулся, дернулся весь, перебил:
– Нас! Нас! Андрюха! Истину говоришь! – И подался весь. Похоже было – вот-вот опустится на колени и поползет к Андрею, заглядывая в глаза по-собачьи преданно. – А я-то спужался как! Господи! Думал уж – отшатнулся ты! А мне и тебя, и себя жаль. Я ведь правду сказывал – не боюсь греха, пока жив, а там что будет. – И дергал за плечи Андрея, смотрел умоляюще на него снизу: -— Уйдем, Андрюха! Как бога молю! Края там счастливые, жить станем вольно. Доподлинно знаю. Не хуже колян жить станем. Слышь, Андрюха? Слышь ты меня?
– Неладно на душе стало, – пожаловался Андрей.
– Это мнительный ты, – заторопился Смольков. – От характеру. Не бывал в переделках-то, на волос от смерти не стаивал, не выбирал, как жить. Пройдет это все, Андрюха. О себе думай. О них не надо печалиться. Коль все ловко устроить, славно уйдем, и они живы останутся. А что шняку да харч возьмем – эка невидаль, отдадим потом. Случай выдастся – заработаем и пошлем. Не казни ты себя! Из Колы к норвегам летом ходят частенько. Пошлем с оказией, и душа твоя успокоится.
И вдруг осекся, скосил глаза к двери и замер, вслушиваясь. Лицо стало бескровным. Рука медленно потянулась за топором.
Андрей тоже услышал: за дверью, под чьей-то ногой тихо шуршал песок. И еще были слышны какие-то звуки, неясные. И ёкнуло страхом сердце: крадется кто-то, подслушивает. Внутри что-то оборвалось, позвало к действию. О, черт! Как теперь все обернется?! И вскочил. Не медля, наступил ногой на топор, оттолкнул прочь Смолькова, метнулся в дверь.
Возле амбара был Сулль. Покуривая трубку, он перебирал доски. От неожиданности Андрей слова не мог сказать. Напрягся, словно перед прыжком, глядел на Сулля и упор: слышал он или нет?
А Сулль Андрея не замечал. Или вид такой делал.
Брал доску спокойно, осматривал, ставил в сторону. Кучка уже набралась.
– Ты что, Сулль Иваныч? – из-за спины Андрея Смольков старался голос свой бойким сделать.
– Что? – обернулся неторопливо Сулль.
– Зачем доски? – голос опять Смолькова подвел, дрогнул.
– А... доски. Я прошу брать их. Помочь нести к Афанасий. Шняка надо немного закончить.
– Обоим, что ли, идти?
– Нет. Один хорошо.
Афанасий кричал от шняки:
– Скоро ты, Сулль Иваныч?
– Да, да. Иду, – Сулль забрал половину досок в охапку, направился к шняке.
Андрей со Смольковым переглянулись.
– Иди ты, – прошептал Смольков. Глаза у него белыми стали, распахнутыми. – А я издали уж постерегу.
У шняки работали молча.
От борта к борту, шириною с добрый стол, смастерили подобие корыта. Получилось лежбище прочное. Афанасий словоохотливо пояснил:
– Видел? Сюда их вытаскивать будем. Как преступника в старину: поймал – и на плаху, голова враз долой.