Кола
Шрифт:
Голос у Афанасия скрипучий, нудный, словно в зазубринах.
– Чего ты смердишь? – спросил Андрей.
– Я? – удивился Афанасий.
– Ты. Ажно по морю дух идет.
Сулль улыбается, мягко просит:
– Не надо ссор.
И говорит Афанасию:
– Ходить опасно, надо сидеть.
Афанасий смолчал, со вздохом осел на дно шняки и замер, привалившись спиною к борту. Андрей продолжал черпать плицею воду, Сулль поглядывал на него. Колюч и угрюм ссыльный Андрей, но характер имеет правильный, именно по душе Суллю. И хотя бедой грозит подслушанный разговор, гнева нет и нет страха. Сулль знал, кого брал, на что мог надеяться. Все ссыльные метят бежать в Норвегию. Каждый должен заботиться о себе, Сулль тоже заботится.
– Пожевать бы пока чего, – вздохнул Афанасий. – Брюхо что-то опало...
Сулль спокойно покуривал.
– Да, кушать можно.
Ели треску холодную, отварную, кости плевали за борт. Афанасий жевал медленно, без желания, говорил в раздумье:
– В жисть не думал, что на акул пойду. Бабы у нас акулою ребятишек пугают, с детства страх к ним. А поморы сказывают: акула не зверь, не рыба, а что оно – толком никто не знает. Детенышей, говорят, рожает живых, а не вскармливает. Только родятся они – и давай все подряд жрать. Злющие, спасу нет. Как-то мойву ловили сетью, акулят захватили. Повыкидывали их багром в море, а они уходить не хотят: сеть рвут и жрут рыбу. Ну, взяли да одному брюхо-то и вспороли... Потроха вынули, а самого в воду кинули, другим для острастки. И что? Он опять давай плавать и рыбу жрать. Жрет, а она из брюха вываливается. Вот какая тварь непонятная. А у взрослых-то акул зубы, что жернова, все мелют. Крюк может перекусить. Вот силища в зубах. Ведун Гаврила все кланяется поморам: акулу ему добыть. Он снадобья из них лекарственные поваривает. А поморы не желают связываться: коль негаданно попадет на ярус, ярус рубят, уходят. А то еще, сказывают, попадет шняка в стаю – напасть могут и опрокинуть, опружить, значит, а людей всех поесть. Как, Сулль Иваныч, может акула шняку опружить? Может? А меня, к примеру, целиком заглотить? Нет? Обязательно надвое? Смотри-ка. Это уже несподручно. Мне и целом виде желательно.
Непонятно Андрею: опять Афанасий шутить задумал? Или впрямь ему страшновато? Может, и так. Что тут особого? Андрей давно ли на Севере, а сколько уже наслышан. Опустит помор руки в море снасть распутать – акула тут как тут. Сказывают, и руки откусывала, и поморов выдергивала из шняки. Афанасий не врал тогда: колянин, что с Суллем ходил тот год, без ноги теперь.
Волны на море совсем улеглись, как летом. По воде только рябь мелкая. Смолькову на корме рулем делать нечего. Треску ест вяло, к Афанасию все прислушивается.
– К чему тебе акулы сдались, Сулль Иваныч? – спрашивает Смольков. Голос у него в тон Афанасию, недовольный, словно Сулль виноват в чем-то. – Тут, сказывают, по весне другого морского зверя пруд пруди. И опасности никакой.
Сулль доглодал тресковую тушку, кость отбросил за шняку, в море. Так, Смольков к Афанасию в пару подался. Свой клин захотел вбить. Что ж, это даже забавно Суллю.
– Почему акул? О, то сказать не просто.
Сулль отер о себя руки, стал разжигать трут. Эх-ха-ха... Хотелось вздохнуть глубоко, потянуться. Не будь они сейчас в море, Сулль с удовольствием пропустил бы стаканчик рому, и этим поднес бы, да потолковали б они об акулах. Верно, по весне и нерпы, и тюленя, и белухи здесь немало. Можно много добыть, как говорит этот ссыльный, без риска. Но товар их не в редкость, потому и дешев. Безобидных, неповоротливых этих зверей может каждый помор добыть. А вот желающих на акул – громадин яростных, не знающих боли, способных напасть на человека, – мало. Не каждый решится испытывать судьбу. Можно добыть акулу, а можно быть ею съеденным. Немногие могут сказать: они мерялись силой с этой обжорой, умеющей нападать даже с крюком в брюхе.
Афанасий словно дремал на дне шняки, сказал Смолькову:
– Хворость акула
«Конечно, – думал Сулль, – на тюленей и нерп спрос немалый, но люди торговые понимают: акулий товар стоит большие деньги. Жир акульей печени – это лучшие масляные краски, мыло, смазка тончайшего механизма часов. Да только ли это? Из шкуры акул превосходнейшая шагрень: красивейшие письменные приборы, переплеты для дорогих книг, футляры для столового серебра, шкатулки для драгоценностей. Всего не вспомнить. Кто сам никогда не отважится помериться силами с акулой, тот готов платить за любую ее частицу. И платит! На драгоценные безделушки идут высушенные челюсти акул. Самая модная трость англичан – из позвоночных хрящей акулы. Даже зубы идут как украшение на платье».
– Ты про немощь-то что сказал? Взаправду, что ли? – спросил Смольков Афанасия.
Сулль улыбнулся:
– Да, сила мужской будет.
– Как сила?
– Чего – как? – Афанасий аж привстал на коленях. – Женишься в Коле вот, бабу себе молодую возьмешь, а ночь у нас – вся зима. Где сил наберешься? Вот акула и помогает.
– Ну да-а, – недоверчиво протянул Смольков. – Так тебе и поверил я.
Афанасий хмыкнул на Смолькова презрительно, спросил Сулля:
– Сказать ему?
– Можно, – смеялся Сулль.
– Плавники акулы отрубишь, естество детородное, а их у акулы не одно, два целых, длиной по аршину, – пояснил Афанасий, – вот и вари суп, ешь да крепни.
– Рассказывай! Нашел дурака.
– Истину говорю.
Но Смольков не слушал его. Он хотел правду у Сулля выяснить.
– Врет он про суп-то, Сулль Иваныч?
– Хоть на дюжине баб враз женись, – не унимался Афанасий.
– Да, да, – Сулль, смеясь, потряс кулаками. – Ух какой сила будет!
Смольков недоверчиво взгляд с Сулля переводил на Афанасия. Видимо, показалось ему: хоть и улыбчивые, а не смеются. Спросил серьезно, по-деловому:
– Непонятно мне, что же будет от супа-то – крепость али еще и в росте может прибавить?
Сулль с Афанасием брызнули смехом.
Сильно и неожиданно шняку дернуло. Борт накренился, веревка от лебедки натянулась в воду струной, вздрагивая от идущей из глубины силы, и шняка, задрав один борт, боком пошла за нею.
Все схватились за что могли, оцепенели, не спуская с веревки глаз: дернись эдак еще разок – и шняка черпнет бортом.
Сулль первым опомнился и сбросил чеку с лебедки: бешено закрутилась ручка, веревка вбок уходила, на глубину, и ослабевала.
Лицо у Сулля бледное, шептал Смолькову неистово: – Право! Право! Пра-во!
Смольков подгребал осторожно.
Шняку еще тащило, но нос уже встал по ходу, и она шла спокойно, как старая лошадь на поводу, не дергаясь.
— Тихо надо! Тихо! Нельзя страх иметь! Акула все понимает! – шипел Сулль, а сам закрепил чеку на лебедке и подтягивал веревку руками, выбирал ее в шняку.
Афанасий сперва ляп зачем-то схватил, стоял наготове с ним, потом бросил его и стал к лебедке, мотал веревку от Сулля на барабан.
— Хорошо, хорошо, – бормотал Сулль.
Веревка вдруг всплеснулась над морем, застыла на миг повисшая, роняя воду, у другого ее конца встала веером брызг вспоротая поверхность воды: там тенью мелькнуло огромное веретено. Потом все исчезло, оставив пену, и снова веревка ушла под воду.
Андрей вдруг с ясностью ощутил всю опасность начавшегося: шняку водила сила немеряная, выросшая на воле. Это не то что Смольков на берегу бегал.
Веревка то слабела, и Сулль выбирал ее торопливо, то натягивалась, полого уже, и Сулль, упираясь, держал ее крепко, успевал оглянуться к корме, мотнуть головой Смолькову, куда шняку править.