Колбат

Емельянова Нина Александровна

Командир полка товарищ Ростовцев был неотлучно в лагерях, а в городке поручил распоряжаться всем своему начальнику штаба. В штабе полка назначались красноармейцы в спасательные команды. В первую очередь вызывали желающих. Хотя военный городок и лагерь стояли на высоком месте и были вне опасности, но под угрозой был город и вся Суйфунская равнина, к тому времени тщательно обработанная, уже покрытая чудесной свежей зеленью. На равнинах в поселках оставались люди, которые не успели бы уже выбраться по размытым, залитым дорогам, хотя и знали о приближающейся опасности.

Все эти маленькие деревушки в обычное время были отдалены от реки на три – пять километров; лодки колхозников были причалены на реке, и многие из них, вероятно, уже унесло водой.

Дождь лил без передышки, и в пять часов вечера бедствие стало очевидным. Переполненный до краев Суйфун выплеснулся из берегов и двинулся в долину, разливаясь по полям, затекая в овраги и образуя в них струи крутящейся воды. Вода несла на себе бревна и дрова, клочки соломы и тростниковые изгороди, крыши и дома, подхваченные плавной и как будто нестрашной водой. Мгновенно оказались залитыми нижние улицы города и равнинные деревушки. На Базарной площади уже работали спасательные команды: ездили на лодках по улицам, вывозили целые семьи и размещали их в школах и кинотеатрах.

Полковая спасательная команда уже в три часа дня выехала к берегу Солдатского озера, и оттуда начальник ее сообщил в штаб, что еще трудно добираться до разбросанных на равнине домов, потому что вода над долиной не глубока, только-только поднимает лодки, и спрашивал, ждать ли прибыли воды. В бинокли же видны на крышах домов люди…

Андрей позвонил домой.

– Я поеду посмотреть, – сказал он, – как там работают наши. Сейчас приказал начать вывозить. Как у вас, все в порядке? – И он положил трубку.

За окном настойчиво и неугомонно шумел дождь, по огромным лужам надувались пузыри, – говорят, признак затяжного дождя. В комнатах было сумрачно и печально, и казалось, что там, где люди сейчас все вместе делают общее, нужное дело, хорошо и весело, а здесь себя некуда девать.

Уже день кончался, когда под окном послышалось: ступает по воде лошадь, ее приостановил кто-то, спрыгнул на землю и, хлюпая водой, пошел к нам на крыльцо. Я отворила дверь и увидела старшину полковой школы Сухенко. Он шагнул через порог и протянул мне записку. Там, где он остановился, сразу же около сапог натекли лужи.

Андрей писал, что вода поднялась достаточно и еще прибывает, вывозят людей с равнины, но люди промокли, озябли, особенно дети. В военном госпитале организован для них приемный пункт, он послал Сухенко в полк с приказанием, чтобы подвезли походную кухню к госпиталю, сварили каши, а меня просит верхней мощеной дорогой пойти в банный корпус госпиталя: там нужны люди. «Непременно надень фуфайку и брезентовый плащ, – писал он, – мне пошли электрический фонарик и папирос…»

– А где сейчас папа, товарищ Сухенко? – спрашивала Лена. – Он ездит в лодках?

– Нет, – ответил Сухенко, – он руководит всем делом на берегу около госпиталя. Знаешь, где вы всегда катались на коньках.

– А вы как проехали в городок?

– Верхняя дорога цела, ее никогда не заливает. А если прямо, то не поймешь,

на чем и ехать. Водяные лыжи были бы, пожалуй, в самый раз.

Быстро собравшись, я подозвала Колбата, который очень просился со мной, надела на него ошейник с портдепешником и вместе с Леной вышла на крыльцо. Лена не боялась оставаться одна дома. Она была крепкая и здоровая девочка, и ее не пугали ни темнота, ни одиночество. Я пожелала ей спокойной ночи, пообещала прислать сейчас же Колбата, и она убежала в дом, закрыв за нами дверь.

В брезентовом плаще, с надвинутым на голову капюшоном я пошла к госпиталю, и рядом со мной, натягивая поводок, весело бежал Колбат.

На горизонте из-под туч пробивалась малиновая полоса заката – признак ветра и перемены погоды на другой день.

Дождь лил все так же непрерывно и сильно. Было душно от влажного, нагретого дыханием воздуха под капюшоном. Всхлипывание жидкой грязи под ногами, показалось мне, длилось очень долго. Наконец я открыла дверь большой приемной банно-прачечного корпуса военного госпиталя и откинула капюшон. В глаза мне ярко плеснул электрический свет, в уши – шум голосов, и я увидела на скамьях и на полу группы мужчин, женщин и детей. Сестры в белых халатах ходили между ними, подавая высушенное платье, горячий чай, утешая ребят, которые не нашли еще своих.

– Вы думаете, мы на берегу Солдатского озера? – сказал мне, здороваясь, врач. – Нет, у нас берег морского залива и стихия!..

Я вышла на крыльцо, отправила Колбата домой, отметив в записке время, и, надев белый халат, присоединилась к сестрам.

12

Через час после моего ухода, когда Колбат давно уже вернулся домой и Лена собиралась ложиться спать, зазвонил телефон. Лена подошла.

– Говорит дежурный по полку. Товарища начальника попросите.

– Его нет, – ответила Лена, – он на Солдатском озере. А мама в госпитале.

– А кто говорит?

– Дочь его.

– Ну, вот что! Тут пришел старик и просит пропустить к вам. Говорит, он из колхоза «Путь Ленина», работает паромщиком на Суйфуне, и его внук Вася к вам ходит. Верно это?

– Ах, пропустите, пожалуйста, – сказала Лена, – это правда Васин дедушка.

Через десять минут, в течение которых Лена то выбегала на крыльцо, то возвращалась в переднюю и заинтересовала своим поведением Колбата, послышались тяжелые шаги на крыльце. Колбат подбежал к двери, вопросительно оглянулся на Лену и получил приказание: «Сидеть!» Лена быстро открыла дверь, и человек стал входить…

Он просунул правую половину тела в дверь, потом, увидев, что сапоги его грязны, снова вылез на крыльцо и потоптался там, очищая ноги.

– Ничего, ничего, дедушка, входите! – позвала его Лена.

Тогда он вошел, снял истертый красноармейский шлем и стряхнул с бороды крупные капли дождя. Старик был мал ростом, худ, с усталыми, покрасневшими от ветра глазами. Следом за ним вошел сопровождавший его красноармеец.

Колбат заворчал на человека в гражданской одежде, но Лена сказала: «Фу!» – и он притих.