Кольцо Фрейи
Шрифт:
– А тебя, отец наш, это опозорило бы еще сильнее, чем твою глупую дочь, – бросил Харальд.
Тем не менее трогать косточку руками больше никто не стал: послали в кузню за клещами и ими ухватили жуткую вещь. Кузнечные клещи сами по себе способны отогнать любое зло, и многие ждали, что от их прикосновения вредоносная кость рассыплется в прах, но Горм держал ее осторожно, и она была благополучно доставлена во двор, под яркий солнечный свет.
Заслышав о пугающей находке, сбежались все домочадцы: хирдманы, женщины, челядь. Харальд хмуро велел разогнать
А Гунхильда едва верила своим глазам: так в постели Ингер и правда был вредоносный амулет? Она негодовала на нелепую выдумку Хлоды, и вот все оказалось правдой! Это поразило Гунхильду не меньше, а то и больше, чем родичей беглянки, хотя она гораздо лучше них знала о растущей с каждым днем привязанности Ингер. Но неужели это и правда была не любовь, а ворожба, приворот! Гунхильде ни разу не приходилось еще сталкиваться с подобным, но обломок кости, покрытый черными линиями, и впрямь выглядел зловеще.
– Посмотрим… – Держа кость кузнечными клещами за кончик, Горм повернул ее к свету.
– Не говори ничего вслух! – поспешно предостерегла Тюра. – Это может повредить всем, кто слышит!
Щурясь, конунг разглядывал кость, поворачивая разными сторонами.
– Как я и думал, – сказал он наконец. – Ничего особенного, хотя и ничего приятного. Здесь трижды повторены три руны волшбы, то есть Турс-руны, всего их получилось девять.
Он поднял глаза на Гунхильду, вслед за ним на нее посмотрели и остальные.
Турс-руны, еще иногда называемые Тролль-рунами – три из двадцати четырех, применяемые для дурной ворожбы: руна Турс-Врата, руна Исс-Лед и руна Эваз-Конь – в честь этого «коня» и воздвигают лошадиный череп на шесте, намереваясь наслать на врага проклятье. В песни о сватовстве Фрейра к Герд, которую исполняли совсем недавно, на празднике Ингве Фрейра, есть строки об этих рунах:
Безумье и муки,
бред и тревога,
отчаянье, боль
пусть возрастают!
Сядь предо мной —
нашлю на тебя
черную похоть
и горе сугубое!
Руны я режу —
Турс и еще три:
Похоть, безумье
и беспокойство…*
И эти слова, недавно заново услышанные, всем мгновенно пришли на память.
– Я здесь ни при чем! – побледнев, тем не менее твердо ответила Гунхильда. – Клянусь Фрейей, никогда в жизни я не делала косточек с Турс-рунами, ни для Ингер, ни для кого другого.
– Конечно, отец, она не могла! – воззвал к Горму расстроенный и тоже побледневший Кнут. – Подумай, какое это ужасное обвинение, тем более для знатной женщины! Такими делами занимаются только какие-нибудь старые ведьмы…
– Каждый может сказать, что он ничего
– Разве кто-нибудь видел, как я делала эту кость или подкладывала в постель… в свою собственную постель! – сообразила Гунхильда. – Ведь я тоже спала здесь, разве я стала бы подкладывать Турс-руны себе самой!
– Но ты так же уверена, что этого не делал твой брат? – спросил Горм, выглядевший очень суровым.
– Нет, разумеется! Мой брат – мужчина королевского рода, он не станет заниматься ворожбой, что пристала старым злобным бабам!
– Но кроме тебя и его здесь никому не нужно было, чтобы моя дочь воспылала такой безумной страстью, что решилась бы бежать с ним вопреки рассудку и родовой чести!
– Кто-то решится обвинить меня? – Гунхильда вскинула голову. Пусть она одна здесь, последняя из йотландских Инглингов, а кругом враги, но она скорее умрет, чем уронит родовую честь! После первого потрясения она уже опомнилась и призвала всю свою решимость. – Ты, конунг? – Она прямо взглянула в лицо Горму, и он едва не опустил взгляд перед этими сияющими голубыми глазами. Показалось, перед ним воинственная валькирия и сам небесный огонь пылает в ее волосах. – Только помни, что я – королевского рода! И тот, кто обвинит меня в тяжком преступлении, должен будет пройти испытание вместе со мной, кто бы он ни был!
Повисла тишина. Нести раскаленное железо, опускать руку в кипящий котел или быть брошенным в море со связанными конечностями никто не хотел, но дело было даже не в этом. И перед лицом страшной угрозы, которую несла покрытая царапинами косточка, никто из дома Горма не хотел верить, что это сделала Гунхильда. За прошедшие месяцы все привыкли к ней и уже видели в ней члена своей семьи; это всегда была приветливая, веселая, добрая девушка, и образ ее не вязался с мрачной тенью злобного колдовства.
– Я клянусь богами, Ингве Фрейром, что был моим предком, и сестрой его Фрейей, что никогда не творила злых чар против Ингер дочери Горма или, – Гунхильда прямо взглянула на застывшее лицо Харальда, – кого-то другого из рода Кнютлингов. Если я лгу – пусть боги немедленно покарают меня! – Она с вызовом вскинула лицо к небесам, будто ожидала сей миг ответа. – Если же я говорю правду, – она подняла руки, так что тело ее стало руной Альгиз, руной лебедя и защиты, – пусть боги покарают того, кто виновен в этой ворожбе и пытается очернить меня!
Ветер развевал ее янтарные волосы, как языки небесного огня, и всякий, кто способен был чувствовать, ощутил вдруг, что само небо спустилось сюда и слова ее проникают в самое сердце мироздания. Каждый дрогнул и переменился в лице, Кнут хотел что-то сказать… А Харальд вдруг ощутил некое движение у себя за плечом. Почти ожидая увидеть там посланца богов – скорее посланницу, Шлемоносную Деву в кольчуге и с копьем, – он обернулся и увидел, что Хлода без единого звука падает к его ногам. Он попытался ее поднять, но женщина была без чувств и висела у него на руках.