Коллеги
Шрифт:
Поезд пролязгал, простучал, сунул голову в лес, вскрикнул на прощание, вильнул хвостом и исчез. Мела пороша. Друзья огляделись по сторонам. Близ бревенчатого станционного здания сгрудились десятка три избушек, над трубами которых трепались сизые клочья дыма. Горизонт был зубчатым: вокруг во всем великолепии стоял хвойный лес. Накатанная колея пряталась в нем.
Друзья надвинули шапки, положили лыжи на плечи и пошли к станции, скользя в своих тяжелых ботинках. С грохотом они ввалились в буфет и разбудили продавца, дремавшего за прилавком. Из-под халата у него выглядывала засаленная
— Откуда и куда, люди хорошие? — подозрительно мигнул буфетчик.
— Мы, дед, с Частой Пилы, — ответил Максимов.
— А-а… Ну, как там?
— Чего?
— С промтоварами как там у вас?
— Блеск! Вот что, дед, вскипяти-ка нам чайку и отвесь полкило колбаски. Автобус на Круглогорье когда будет?
Буфетчик объяснил, что автобус будет не раньше чем через час, постоит здесь с полчасика и потом только тронется в обратный путь.
— Шасейка у нас никудышная. А в Круглогорье, граждане, хорошо. И масло вам и сахар! Все через нас и мимо нас к ним идет. Строительство там.
Ребята решили идти на лыжах вдоль «шасейки» до тех пор, пока их не нагонит автобус.
…Они шли уже больше трех часов, а лесу все не было конца. Торжественно нависали над лыжней ветви елей. Ели, ели… Могущественное племя в богатых зеленых шубах с белыми выпушками, а среди них, как бедные родственники, зябкие осинки и березки. Временами в лесу попадались впадины, на дне которых угадывались замерзшие ручьи. Тогда лидер Владька Карпов усиливал темп, отклонялся в сторону и начинал крутить слалом.
Алексей, который ходил на лыжах гораздо хуже Карлова, уже порядком устал от бега, от тишины и заскучал от безлюдья, когда на фоне сплошной хвои мелькнула красно-желтая табличка автобусной остановки — визитная карточка прогресса.
— Все! — сказал Максимов и воткнул палки в снег. — Пусть занесут меня метели. «А жене скажи слова прощальные». — С добрым чувством он облокотился о столб. Столб был срублен, обтесан и врыт в землю людьми. Они, наверное, галдели и дымили махоркой, когда проделывали это.
— Притомился, витязь? — спросил Карпов. — Ну ладно, поищем жилья. Раз тут остановка, должно быть и жилье.
— Чую запах! — по-сусанински завопил Максимов и добавил деловито: — Дымком потягивает. Щами.
— Селедочкой! — простонал Карпов.
— Перцовкой! — гаркнул Максимов.
— А может, тут резиденция этого… знаешь, с рогами, с хвостиком?
— Душу заложу! — рявкнул Алексей.
Из-за поворота дороги показался грузовик с крытым кузовом. Он шел медленно, погружался в ухабы и выныривал из них, как катер в тяжелых волнах. Ребята замахали перчатками и палками. Поравнявшись с ними, водитель открыл дверцу и молча уставился.
— Вы не в Круглогорье? — спросил Максимов.
— На Стеклянный я. — По лицу водителя было видно, что в нем борется любопытство с мужской суровостью. — А чего? Залазьте, подброшу.
Он вылез из кабины, потоптался в снегу и потом, когда ребята уже взгромоздились в кузов, равнодушно спросил:
— Агитпробег,
— Нет, мы врачи.
— Ага, — сказал шофер так, как будто теперь для него все стало ясно, как будто он привык видеть врачей, передвигающихся попарно в лесу на лыжах.
Грузовик начал карабкаться по ухабам довольно резко. Ребята катались на каких-то мешках и стонали от смеха. Вдруг машина покатила ровно. Карпов подполз к заднему борту и увидел внизу огромный карьер, желтые отвалы песка, копошащихся людей, грузовики, бульдозеры…
Машина мчалась с бешеной скоростью и через полтора часа въехала в поселок. Остановилась. Появилось розовое лицо водителя с сигаретой в зубах.
— Станция «Вылезай», — сказал он. — Вам к Саше?
— Что?
— Ну, к доктору нашему, что ли, в больницу?
— Вы его знаете?
— Кто его не знает! — Ребята попрыгали вниз.
— Тут близко. Советую по льду срезать. В березовой роще больница.
Максимов протянул ему четвертную. Водитель покосился на деньги, выбросил окурок и зашагал к машине.
— Эх, медицина! — протянул он разочарованно. Алексей хмыкнул, покрутил ассигнацию и почему-то сунул ее в карман Владькиной куртки.
Над Круглогорьем небо было чистым. Лишь маленькие, узкие тучки, как лодки, стремительно мчались по нему, словно пытаясь догнать сдвинутую к северу тяжелую армаду. Крепкий ветер шумел в проводах, клонил ели и веселил людей. Солнце висело за старенькой церковкой, делая ее загадочной. Косые лучи освещали крутобокий холм-погост, на котором крестики были словно вырезаны из фольги, словно дрожали на ветру.
Ребята пошли по мосткам, с интересом поглядывая по сторонам и вызывая любопытство редких прохожих. На них оборачивались, шептались, а когда они скатились на лед озера, к обрыву набежала кучка ребятишек.
…В этот час Зеленин выехал на лыжах на лед. Эти одинокие прогулки стали для него системой, но каждый раз, скатываясь с берега, он испытывал острую тоску. Прошло уже больше месяца после отъезда Инны, а он все еще не мог примириться со своим одиночеством. Теперь все: квартира, книги, клуб, лыжи — напоминало ему о жене, словно он прожил с ней большую жизнь. Работал он это время как-то механически, с друзьями встречался редко и больше старался остаться один, для того чтобы вспомнить еще какое-то слово, какой-то жест, какой-то взгляд. Опять пошли письма и телефонные разговоры, эти жалкие суррогаты близости. Он похудел, беспрерывно курил, подолгу сидел в тишине, мечтал, вспоминал.
Вот и сейчас, скользя по накатанной лыжне, он смотрел себе под ноги, а видел желтые Иннины лыжи с черной каймой. Он снял шапку и подставил лицо ветру.
Двое людей с лыжами на плечах двигались по льду берега. Зеленин стоял в тени, а эти двое шли по кромке золотого сияния и отбрасывали длинные тени. Это молодые люди: они идут легко. Это веселые люди: один хлопнул другого по спине, тот на мгновение присел, будто корчась от смеха. Это не местные люди: слишком «мастерский» у них вид (узкие брюки, кепки с длинными козырьками, канадки). Это… Зеленин испустил вопль, подбросил высоко вверх малахай, не поймал его и помчался вперед.