Коллеги
Шрифт:
…Карпов встал, поправил воображаемый галстук, одернул воображаемый фрак, щелчком сбил с плеча пылинку и произнес спич:
— Дорогие сэры! Ты, высокочтимый наш хозяин Алехандро Круглогорский, и ты, Алеша Попович, солнце Частой Пилы и гроза амбарных вредителей, и я, ваш скромный слуга, благороднейший из благородных, храбрейший из храбрых, именуемый в народе Владиславом Безупречным! Заткнись, Леха! Сейчас я предлагаю вам проявить самопожертвование и героизм и отвлечь свои алчные взоры от этого исторического стола, заваленного окороками, омарами и кильками, заставленного
— Заткни фонтан! — угрожающе проворчал Максимов.
— Ребята, выпьем за дружбу, — тихо сказал Зеленин и встал.
— Виват! — закричали все разом, и каждый подумал, как хорошо, что Сашка пришел на выручку и без дымовой завесы шутовства сказал то, о чем думал каждый.
…Зеленин тихо рассказывал Максимову о своей жизни. Карпов вышел на улицу «прохладиться».
— …Ты был прав в одном, Лешка, — говорил Александр, — нужно жить в полную силу, выжимать максимальное число оборотов. Но главное в том, куда направить свою энергию. Не скажу, что для меня уже все ясно, но я понял, что всегда буду жить среди людей и для людей. Эти месяцы были для меня вроде эксперимента. Ты смеешься?
— Нет, — ответил Алексей.
— Понимаешь, я грущу сейчас, тоскую по Инне, но временами вздрагиваю, как в ознобе, от ощущения счастья. Не могу объяснить тебе. Тебе это особенно трудно объяснить. Ты, наверное, снова начнешь издеваться над шелухой высоких слов. А другими словами я не могу этого передать.
— Напрасно ты думаешь, что я буду смеяться. Я тоже экспериментировал все это время, но по-другому, И теперь, кажется, начинаю с опозданием на десять лет усваивать азбучные истины. Цинизм — удобный щит, Сашка, от него трудно отказаться. Но, видимо, у каждого наступает такое время, когда он понимает, что нельзя оставаться небокоптителем. А ты счастлив оттого, что вошел, как болт, в эту хитрую машинку — жизнь. Правильно я понял?
— Да! — воскликнул Саша. Он был радостно поражен словами друга. Кажется, Лешка набил-таки себе шишек, блуждая. — Как я счастлив, Алексей, что ты все понял!
— Перестань! — резко оборвал его Максимов. — Я не понял еще всего и вряд ли пойму. Временами меня охватывает жалкая паника.
— Это у всех бывает, — глухо ответил Зеленин, — но ведь у нас же есть, понимаешь ли, мужество!
— Зачем нам это мужество? Зачем нам все наши замечательные качества? Есть у Франса в «Восстании ангелов» такое… Кто-то зажигает спичку, смотрит на огонек и думает: может быть, в пламени этом миллионы галактик, несметное число звезд и планет, где расцветают и гибнут цивилизации, где проходят миллионы лет? Через секунду спичка гаснет, и в этих мирах разражается космическая катастрофа. Слышишь, Сашок? Это так непонятно, что руки опускаются.
Неожиданно Максимов услышал смех. Сначала неуверенный, хрипловатый, а потом раскатистый.
— Ой, Лешка, — задыхался Зеленин, — ну тебя к черту! Что же ты, предлагаешь, чтобы все жители земли тихонько легли, созерцали свой пуп и вздыхали над тайнами бытия?
Впервые в жизни Сашка попытался высмеять Максимова. Это было невероятно, но тот только виновато кашлянул и сказал:
— Конечно,
Послышался голос Карпова:
— Эй, жалкие бюргеры! — Он вошел и бесцеремонно зажег спичку. — Бюргеры! Улеглись в такую ночь!
— Что ты предлагаешь? — деловито спросил Максимов.
— Я предлагаю легкой кавалькадой промчаться по окрестным весям и спеть серенаду Снежной королеве. А потом рыбку в проруби половить.
— Дельная мысль! — воскликнул Алексей и начал одеваться.
Ночь была сказочной, густо намалеванной чуть подсиненными белилами на черном фоне. Она ударила им в глаза, когда они выбежали на крыльцо, и потянула за ноги в свою глубину. Спустя минуту глаза привыкли и различили абстрактный орнамент лунного света на снегу, мелкую россыпь звезд, контуры домов. Максимов втянул носом воздух, почувствовал необъяснимый, таинственный запах весны. Он ощутил глубину ночи и необъятность земли, близость весны, близость любви и дальней дороги, ощутил свою молодость и силу.
Коллеги
Утром, в одиннадцать часов, когда они сидели за завтраком, зашел Зеленин. Он поднялся, как обычно, в семь часов и уже закончил обход больных.
— Привет, — сказал он. — Что собираетесь делать?
— Как что? Предем кататься.
— Завидую! А мне на прием идти.
— Ну-ну, — буркнул невыспавшийся Карпов. Саша смущенно потоптался, кашлянул и вздохнул,
— Очень интересные есть у меня больные, — промямлил он.
— Владя, передай-ка мне масло, — сказал Алексей.
— Такие сложные больные, вы себе не представляете!
— Что это там, шпроты? Давай сюда!
— Уверен, что любой стоящий врач заинтересовался бы этими больными.
— Шпрот, товарищи, любит, чтобы его ели с маслом.
— Вот, например, Иван Климаков. Очень странный анализ мочи, а клиники почти никакой.
— Налей-ка мне чаю, Владя, только покрепче.
— Очень странная моча, — безнадежно вздохнул Саша.
— Слушай, хозяин! — возмущенно сказал Карпов. — Может быть, теперь, к чаю, скажешь несколько слов про дизентерию?
— Чего ты хочешь, рыцарь? Говори прямо, — сказал Алексей.
— Я думал, — нерешительно протянул Саша и вдруг, будто набравшись храбрости, зачастил: — Может быть, посмотрим больных вместе, а, ребята? Так сказать, консультация столичных специалистов. Ты, Леша, как эндокринолог, ты же делал успехи в этой области, а Владик как высококвалифицированный хирург и уролог.
— Как вам нравится эта наглость! — воскликнул Карпов. — «Леша», «Владик» — тон-то какой! Я расцениваю это как попытку зверской эксплуатации заезжих туристов.
— Это не совсем так, друзья, — протянул обескураженный Зеленин,
— А по-моему, это забавно, — проговорил Максимов,
— Конечно, — обрадовался Саша, — это же страшно весело! Значит, договорились?
— Как с оплатой? — подмигивая Алексею, спросил Владька.
Саша растерянно замор'гал.
— Оплата? Конечно, оплатим. Я не подумал об этом. — И, поняв шутку, в тон Владьке ответил: — Что-нибудь придумаем. Сейчас сбегаю к бухгалтеру. Может быть, проведем по безлюдному фонду.