Колыма
Шрифт:
— Этот напиток представляет собой экстракт сосновых игл, настоянный на розовой воде. Он богат витаминами и поможет вам сохранить здоровье. Здоровый человек — хороший работник. Здесь вы будете вести более продуктивную жизнь, чем за пределами лагеря. Моя работа заключается в том, чтобы помочь вам стать полезными членами общества. При этом я и сам начну приносить больше пользы. От вашего благополучия зависит и мое. Вы становитесь лучше, и я вместе с вами.
Лев не пошевелился и не двинулся с места, по-прежнему вытянув руку перед собой. Налетевший ветер подхватил лепестки и сдул их на землю. Он наклонился, чтобы поднять их. Выпрямившись, он увидел перед собой заключенного с отваром хвойных игл. Лев взял у него маленькую жестяную кружку, и пальцы
Тот же день
Глаза Лазаря казались огромными, похожими на черные каменные луны, подсвеченные изнутри кровавым сиянием солнца. Он сильно исхудал и превратился в тень себя прежнего — черты осунувшегося лица заострились, кожа туго натянулась на скулах, за исключением левой стороны лица, где челюсть и щека ввалились внутрь, словно были сделаны из воска, а потом расплавились на сильном огне. Поначалу Лев решил, что Лазарь перенес инсульт, но потом вспомнил ночь ареста и непроизвольно сжал кулак — тот самый, которым бил Лазаря по лицу до тех пор, пока его скула не превратилась в мелкое крошево. Вообще-то, семь лет — достаточно долгий срок для того, чтобы зажила любая рана. Но на Лубянке Лазарь наверняка не получил никакого лечения, а следователи могли даже использовать его увечье в своих целях, нажимая на сломанную кость, если его ответы их не устраивали. Да и в лагерях его лишь подлечили кое-как — сама мысль о восстановительной пластической операции казалась нелепой и смехотворной. Однако тот импульсивный, бессмысленный акт насилия, о котором Лев забыл, едва только у него зажили сбитые костяшки пальцев, обрел бессмертие в изуродованных чертах лица священника.
Лазарь не подал виду, что узнал своего мучителя, разве что замер на мгновение, когда глаза их встретились. Лицо его оставалось непроницаемым, а левая сторона кривилась в застывшей навеки гримасе. Не говоря ни слова, он двинулся вдоль строя заключенных, наливая хвойный отвар в жестяные кружки и не оглядываясь, словно ничего не случилось, и они вновь превратились в незнакомцев.
Лев судорожно сжал в руке свою кружку, не двигаясь с места. Густой и вязкий сироп медленно колыхался в такт мелкой дрожи, сотрясавшей его пальцы. Сейчас он не мог думать ни о чем. Из прострации его вывел голос начальника лагеря, который добродушно воскликнул:
— Эй, вы! Друг! Садовник! Пейте! Это придаст вам сил!
Лев поднес кружку к губам и опрокинул густую черную жидкость в горло. Она потекла по пищеводу медленно, как смола, и его едва не вырвало. Он крепко зажмурился, стараясь проглотить ее.
Открыв глаза, он увидел, что Лазарь уже покончил со своими обязанностями и теперь возвращается к баракам, шагая размеренно и неспешно. Проходя мимо, он даже не взглянул на Льва, не выказывая ни малейших признаков волнения. Начальник лагеря Синявский продолжал разглагольствовать еще некоторое время, но Лев уже не слушал его. Зажав в потной ладони фиолетовые лепестки, он раздавил их в порошок. Заключенный, стоявший справа от него, прошипел:
— Будь внимательнее! Мы уже идем!
Начальник лагеря закончил речь. Представление завершилось, и вновь прибывших погнали, словно стадо, из административной в жилую зону. Лев шагал в самом хвосте колонны. Солнце скрылось за горизонтом, и на тундру обрушилась ночь. На макушках сторожевых вышек замерцали огоньки, но лучи мощных прожекторов не шарили по земле. Если не считать тусклого света, сочившегося из окон бараков, зона погрузилась в полную темноту.
Они прошли сквозь второе проволочное заграждение. Охранники остались на границе между двумя зонами, держа автоматы наизготовку и подгоняя зэков к баракам. Ночью в зону не рисковал войти ни один офицер — это было слишком опасно. Любой заключенный мог легко раскроить ему череп и раствориться в темноте, так что они охраняли только периметр, не выпуская заключенных
Лев вошел в барак последним — в барак Лазаря. Ему придется встретиться со священником одному, без Тимура. Он постарается воззвать к голосу его разума, ведь, в конце концов, Лазарь был священником — и он выслушает его исповедь. Лев изменился. Вот уже три года он пытается исправить зло, которое причинил. Подобно приговоренному к смерти, поднимающемуся на эшафот, он на негнущихся ногах вскарабкался по ступенькам и толкнул дверь барака. За ней его ждал тяжелый запах пота множества немытых тел и искаженные ненавистью лица.
Тот же день
Лев потерял сознание. Придя в себя, он обнаружил, что лежит на полу. Кто-то схватил его за лодыжки, и его погребла под собой волна разгоряченных узников, пинавших его ногами. На мгновение коснувшись пальцами лба, он почувствовал, что кожа на голове у него липкая от крови. Перед глазами у него все плыло, он не мог встать и дать отпор, смирившись с тем, что все кончено. В глаз ему угодил смачный плевок. В висок ударила чья-то нога, и он стукнулся подбородком об пол с такой силой, что зубы у него едва не раскрошились. И вдруг удары, плевки и крики стихли как по мановению волшебной палочки. Толпа подалась назад, оставив его кашлять и отплевываться, словно утопленника, выброшенного на берег штормом. Жаркая ненависть сменилась тяжелым молчанием — должно быть, кто-то вмешался в экзекуцию.
Лев остался на месте, боясь, что эти драгоценные секунды покоя закончатся, стоит ему поднять голову. Но тут над ухом у него раздался чей-то голос:
— Вставай.
Это был голос не Лазаря, а другого, более молодого мужчины. Лев, сжавшийся в комок, с трудом распрямился, со страхом глядя на две нависающие над ним фигуры — Лазаря и еще одного человека, лет тридцати, с рыжими волосами и бородой.
Стирая слюни и кровь с лица и разбитых губ, Лев медленно принял сидячее положение. За ним наблюдали человек двести заключенных, сидевших, словно коршуны, на верхних ярусах нар или стоявших вокруг, а он чувствовал себя так, будто оказался в центре внимания в амфитеатре, полном зрителей. Вновь прибывшие заключенные забились в угол, испытывая явное облегчение от того, что о них забыли хотя бы на время.
Лев поднялся на ноги, сутулясь, словно калека. Лазарь шагнул вперед и принялся внимательно вглядываться в него, обойдя по кругу, прежде чем остановиться на прежнем месте и взглянуть ему прямо в глаза. Лицо священника исказилось от сдерживаемых эмоций, на скулах вздулись желваки, а на щеках проступил нездоровый румянец. Он медленно открыл рот и зажмурился, явно страдая от сильной боли. Издаваемые им звуки даже не походили на шепот; это было словно легчайшее дуновение ветерка:
— Мак… сим.
Все слова, что Лев заготовил заранее, история о том, как он изменился, как на него снизошло просветление, как он преобразился и стал другим, — все это куда-то улетучилось и растаяло, словно снег на горячей сковородке. Он всегда считал себя лучше большинства агентов, с которыми ему приходилось работать, — людей, которые без зазрения совести вставляли себе золотые коронки, отобранные ими у подозреваемых. По его собственному мнению, он был далеко не худшим из них. Он находился где-то посередине, может, чуть ниже, прячась в тени монстров, которые совершали убийства, пребывая выше него. Да, он причинял зло, но не намеренно, и не получал от этого удовольствия — посредственный, заурядный злодей, если можно так сказать. Но, услышав вымышленное имя, которое он взял тогда, Лев заплакал. Он попытался взять себя в руки, но у него ничего не получалось. Лазарь протянул руку, смахнул слезу со щеки Льва, и та повисла у него на кончике пальца. Несколько мгновений он молча разглядывал ее, а потом вернул на прежнее место — изо всех сил вдавив палец в щеку Льва, а потом презрительно размазав, словно говоря: «Оставь свои слезы себе. Больше они не нужны никому».