Колыма
Шрифт:
Его потащили за руки, так что ноги волочились по снегу, но не в штрафной изолятор, а в барак и бросили посреди него. Лежа на полу и глядя на сосновые балки над головой, он слышал, как уходят охранники. Нос и губы у него были залиты кровью. Сверху вниз на него смотрел Лазарь.
Его раздели догола и обмотали мокрыми полотенцами, завязав их узлом на спине, так что он не мог пошевелиться, с руками, прижатыми к туловищу. Он не чувствовал боли. Хотя сам он никогда официально не выступал в качестве дознавателя, но знал, какие методы применяются в подобных случаях. Иногда ему приходилось присутствовать на допросах. Но
Его разбудили заключенные, расползавшиеся по нарам, но главной причиной стала боль в груди. Он впервые начал понимать, какая пытка ему уготована. Полотенца, высыхая, сжимались все туже и постепенно сдавливали ребра. К физическому страданию добавилось и осознание того, что боль будет усиливаться с каждой минутой. Пока остальные узники укладывались спать, Лазарь занял свой пост на стуле рядом со Львом. К нему подошел и рыжеволосый узник, служивший голосом священника.
— Я тебе нужен?
Лазарь покачал головой и отправил того спать. Мужчина метнул на Льва яростный взгляд, словно ревнивый любовник, после чего удалился, как ему было приказано.
К тому времени, как заключенные уснули, боль стала настолько невыносимой, что, если бы не кляп во рту, Лев взмолился бы о пощаде. Глядя, как лицо его исказилось от муки, словно в грудь ему ввинчивали шурупы, Лазарь опустился рядом с ним на колени, как будто собираясь молиться, и приблизил губы к щеке Льва, едва не коснувшись мочки его уха. Голос его был слабым, как шелест осенних листьев:
— Тяжело… наблюдать за страданиями ближнего… что бы он ни совершил… Ты сам меняешься… каким бы правым себя ни чувствовал… желая отомстить…
Лазарь умолк, собираясь с силами после долгой речи. Боль не отпускала его ни на миг, она стала его вечным спутником. Он знал, что она не утихнет никогда и что он будет жить с ней до самой смерти.
— Я спрашивал у остальных… Нашелся ли хоть один чекист, который помог бы кому-нибудь из вас? Нашелся ли хоть один добрый человек… И все… ответили… нет.
Он вновь замолчал, вытирая пот со лба, прежде чем снова приблизить губы к уху Льва.
— Государство выбрало тебя… чтобы предать меня… Потому что у тебя есть сердце… Я сразу разглядел бы его отсутствие у другого человека… И в этом — твоя трагедия… Максим, я не могу пощадить тебя… В жизни так мало справедливости… Нужно пользоваться той малостью, что нам отпущена…
Боль довела Льва до умоисступления и сменилась эйфорией. Бревенчатые стены барака куда-то исчезли, и Лев очутился посреди бескрайней ледяной равнины — но эта была другая равнина, белая, мягкая и яркая, ничуть не страшная и не холодная. С неба, прямо ему на лицо, падал ледяной дождь. Он заморгал и затряс головой. Он лежал в бараке, на полу. На голову ему опрокинули ведро воды, а изо рта вынули кляп. Полотенца развязали, но, несмотря на это, он едва мог дышать — легкие сжались и не хотели пропускать в себя воздух. Он сел, делая мелкие и медленные вдохи. Наступило утро. Он пережил еще одну ночь.
Заключенные проходили мимо него, направляясь на завтрак и презрительно сплевывая. Судорожные вдохи Льва стали глубже, дыхание постепенно возвращалось
Войдя в административную зону, Лев остановился. Еще одного рабочего дня он не выдержит. Как и третьей ночи, впрочем. Он живо представил себе самые разнообразные пытки, которым был свидетелем. Что ждет его сегодня? Образ Тимура поблек и уже не мог поддерживать его. Их планы рухнули. Стоявший неподалеку охранник заорал на него:
— Пошевеливайся!
Льву придется импровизировать на ходу. Он остался один. Глядя на командирский барак, он закричал:
— Гражданин начальник!
После столь вопиющего нарушения дисциплины к нему бегом устремились несколько охранников. Из дверей столовой за ним наблюдал Лазарь. Лев должен был как можно быстрее привлечь внимание начальник лагеря.
— Гражданин начальник! Я знаю о речи Хрущева!
Охранники были уже совсем близко. Прежде чем Лев успел вымолвить еще хоть одно слово, его ударили в спину. Второй удар пришелся в живот. Он согнулся пополам, и тут удары посыпались градом.
— Прекратить!
Охранники замерли. С трудом распрямившись, Лев взглянул на административный барак. На верхней площадке лестницы стоял Синявский.
— Приведите его ко мне.
Тот же день
Охранники втащили Льва вверх по лестнице и втолкнули в кабинет. Начальник лагеря отступил в угол, поближе к толстой пузатой печке. На обитых досками стенах висели карты региона, фотографии в рамочках, на которых начальник лагеря был снят вместе с заключенными: Синявский улыбался, словно в компании хороших друзей, а вот лица зэков ничего не выражали. Вокруг рамочек виднелись темные полосы — очевидно, старые фотографии недавно были сняты, а на их место повешены новые.
В оборванной одежде, грязный и измученный, Лев стоял, дрожа всем телом, словно беспризорник. Синявский жестом приказал охранникам удалиться.
— Я хочу поговорить с заключенным наедине.
Охранники переглянулись. Один из них проворчал:
— Этот человек набросился на нас вчера вечером. Будет лучше, если мы останемся с вами.
Синявский покачал головой.
— Чепуха.
— Он может причинить вам вред.
Учитывая их подчиненное положение, они вели себя вызывающе и едва ли не угрожали начальнику лагеря. Совершенно очевидно, власть его пошатнулась. Синявский поинтересовался, обращаясь ко Льву:
— Вы ведь не станете бросаться на меня, а?
— Не стану, гражданин начальник.
— Видите, какой он вежливый? А теперь уходите все, я настаиваю.
Охранники неохотно вышли, даже не давая себе труда скрыть презрение, которое вызвала у них его мягкость.
Как только они ушли, Синявский подошел к двери, чтобы проверить, не притаились ли они снаружи. Он вслушивался в скрип ступенек под их ногами, пока они спускались по лестнице. Уверившись в том, что они остались одни, он запер дверь и повернулся ко Льву.