Колыма
Шрифт:
— Местом моего первого назначения стал Архангельск. Мне поручили командовать заключенными, работавшими на лесоповале. Они рубили деревья, готовя лес к транспортировке. Работа была для меня в новинку. Я нервничал. Мне было приказано собирать определенное количество кубометров леса каждый месяц, и больше ничто не имело значения. У меня была своя норма, как и у каждого из вас. Спустя неделю я обнаружил, что один из заключенных обманывает меня, чтобы выполнить свою норму. Если бы я не поймал его на обмане, в конце месяца обнаружилась бы недостача и меня обвинили бы в саботаже. Словом, вы понимаете… речь шла о выживании, не больше и не меньше. У меня не было выбора. Я
Лазарь отметил, что, несмотря на свою показную честность, начальник лагеря все-таки пытается оправдаться.
У меня не было выбора.
Эти слова стали причиной смерти тысяч людей, которые умерли не от пули, а вследствие извращенной логики и тщательного планирования. Когда же Лазарь, встряхнувшись, вновь напряг слух, оказалось, что Синявский рассказывает уже не о своей карьере в лесах под Архангельском. Он повествовал о том, как его перевели на соляные копи Соликамска.
— Там, на рудниках, для повышения производительности я приказал людям спать под землей. Теперь в конце каждой смены их не нужно было гонять вверх и вниз, и я сэкономил тысячи бесценных часов рабочего времени, что принесло пользу нашему государству.
Заключенные качали головами, представляя себе условия этого подземного ада.
— Передо мной поставили цель — принести как можно больше пользы нашей стране! Что я мог сказать? Если бы это не придумал я сам, вместо меня это предложил бы мой заместитель, а я был бы наказан. Или эти люди нуждались в свете больше, чем государство в соли? Кто имеет право решать такие вопросы? Кто посмел бы выступить в их защиту?
Один из охранников, которого Лазарь никогда не видел раньше, зашагал к ним, размахивая ножом. Похоже, он собрался перерезать провод и прервать трансляцию. Охранник довольно улыбался, явно гордясь своей находчивостью.
— Разойдись!
Заключенный, стоявший в первом ряду, шагнул вперед и наступил на провод. Его примеру последовал второй, третий, четвертый, и вскоре провод полностью скрылся под их ногами. Злобно ухмыльнувшись, словно говоря, что он им это припомнит, охранник направился к другому — обнаженному — участку провода. В ответ узники дружно качнулись вперед, закрывая провод собой. Толпа заключенных быстро перестроилась — они растянулись от столба, на котором висел громкоговоритель, до угла административного барака. Теперь, чтобы добраться до провода, охраннику пришлось бы залезть под барак, но гордость не позволила ему унизиться до такого.
— Разойдись, кому говорю!
Заключенные не шелохнулись. Охранник обернулся к двум укрепленным вышкам, возвышавшимся над лагерем. Он помахал стрелкам, затем ткнул рукой в сторону узников и поспешил прочь.
Прозвучала пулеметная очередь. Заключенные дружно попадали на колени. Лазарь огляделся по сторонам, ожидая увидеть убитых и раненых. Но, похоже, никто не пострадал. Очередь прошла над их головами, и пули вгрызлись в стены бараков. Предупреждение получилось недвусмысленным. Заключенные медленно поднялись на ноги. Из задних рядов раздались голоса:
— Нам нужна помощь!
— Позовите
Стоя впереди, Лазарь не видел, что там произошло. Крики о помощи не стихали. Но никто не пришел. Охранники предпочли сделать вид, что ничего не слышат. Вскоре крики прекратились — очевидно, медицинская помощь была уже не нужна. По толпе прокатился негромкий ропот. Один из заключенных умер.
Почуяв, что атмосфера становится все более напряженной, охранник убрал нож и вытащил пистолет. Он несколько раз выстрелил мимо, потом попал, и динамик наконец заискрил, захрипел и умолк. Остальные четыре громкоговорителя в жилой зоне продолжали работать исправно, но до них было слишком далеко, и голос начальника лагеря превратился в неразборчивое бормотание. Держа пистолет наготове, охранник скомандовал:
— А ну разошлись по баракам! И тогда никто больше не умрет!
Он не рассчитал своих сил.
Подхватив провод с земли, один из зэков прыгнул вперед, обмотал его вокруг шеи охранника и начал душить. Остальные заключенные сомкнулись вокруг них. На помощь товарищу бросились несколько караульных, но кто-то подхватил пистолет охранника и выстрелил в них. Один человек был ранен и упал. Остальные выхватили свое оружие и открыли беспорядочную стрельбу.
Заключенные бросились врассыпную. Они мгновенно поняли, что будет дальше. Если охранники вернут себе контроль над лагерем, то примутся жестоко карать непокорных, какие бы речи ни произносились в Москве. В это мгновение обе вышки открыли огонь.
Синявский все еще вещал в микрофон, вспоминая одно кровавое преступление за другим и явно не обращая внимания на пальбу. В его мозгу произошел надлом: при Сталине его характер под влиянием чудовищной жестокости развивался в одном направлении, а сейчас иные силы, не менее властные, заставляли его измениться. И он утратил способность к сопротивлению, больше не понимая, кто же он такой на самом деле. Он перестал быть хорошим человеком или плохим — оказалось, что он просто слаб духом.
Не мешая начальнику лагеря вспоминать свое прошлое, Лев приоткрыл ставень и осторожно выглянул наружу. Взбунтовавшиеся заключенные разбегались в разные стороны. На снегу остались лежать неподвижные тела. По самым скромным подсчетам выходило, что на одного охранника приходится около сорока зэков — это было очень много, чем отчасти и объяснялась дороговизна и неэффективность содержания лагерей. Принудительный труд не возмещал расходов по содержанию, кормлению, транспортировке и охране заключенных. Главным источников расходов стали именно караульные, которым платили надбавку за работу в столь экстремальных условиях Крайнего Севера. Вот почему они безжалостно убивали — чтобы сохранить свою власть. У них не было прошлой жизни, к которой можно было вернуться, не было семей или друзей, которые ждали их возвращения. Их не принял бы ни один заводской коллектив. Их благополучие и процветание зависело от зэков. Так что драка обещала быть отчаянной с обеих сторон.
С вышек коротко простучали пулеметы, и оконное стекло разлетелось вдребезги. Лев пригнулся, его осыпало осколками, и по доскам пола защелкали пули. Оказавшись в безопасности за толстыми бревнами, из которых были сложены стены, Лев осторожно потянулся к ставню, чтобы закрыть его. Вновь загрохотала очередь, и дерево брызнуло щепками. Комната простреливалась насквозь. Пули подбросили пульт управления с микрофоном, стоявший на столе, он взлетел в воздух и упал на пол. Синявский испуганно отскочил и съежился, закрыв голову руками. Стараясь перекричать грохот, Лев заорал: