Колыма
Шрифт:
Рабочий с квадратным подбородком, имени которого Лев не знал, согласился с некоторыми из предложенных практических мер, но только после того, как будут незамедлительно наказаны захваченные в плен охранники.
— Мои люди жаждут справедливости! Они ждали этого момента долгие годы! Они вынесли неисчислимые страдания! И они не хотят ждать больше ни минуты!
Он говорил лозунгами, заканчивая каждое предложение восклицательным знаком. Хотя Лазарю явно не хотелось откладывать реализацию предложенных им мер предосторожности, ему пришлось согласиться с требованиями
Один из сторонников Лазаря раньше был адвокатом — в прошлой жизни, как он выразился, — и вызвался играть первую скрипку в организации трибунала, который будет судить Льва и остальных. Он с большим удовольствием принялся разрабатывать соответствующую процедуру. После долгих лет подчинения адвокат с восторгом ухватился за возможность вернуть себе толику былой власти и авторитета, заговорив непререкаемым тоном опытного крючкотвора:
— Мы будем судить только охранников. Медицинский персонал и бывшие заключенные, которые стали работать на администрацию лагеря, являются исключением из этого правила.
Его предложение было встречено криками одобрения. Адвокат продолжал:
— Ступеньки, ведущие к кабинету начальника лагеря, олицетворяют собой стадии судебного разбирательства. Каждого охранника подведут к нижней ступеньке. Мы, свободные люди, будем перечислять примеры его жестокого обращения с нами. Если пример будет признан действительным, охранник поднимется на одну ступеньку. Если он дойдет до самого верха, то будет казнен. Если же этого не случится и охранник остановится на предпоследней ступеньке, ему будет дозволено спуститься по лестнице и сесть.
Лев пересчитал ступеньки — всего их было тринадцать. Поскольку процедура начиналась с нижней, получалось, что двенадцать преступлений означали смерть, а одиннадцать или меньше — жизнь.
Понизив голос, адвокат с подчеркнутой важностью провозгласил:
— Начальник лагеря Жорес Синявский.
Синявского подвели к нижней ступеньке, и он повернулся лицом к судьям. Плечо его было наспех забинтовано, чтобы остановить кровь и сохранить ему жизнь для проведения судебного разбирательства. Рука его бессильно висела вдоль тела. Несмотря на это, он улыбался, словно ученик, принимающий участие в концерте школьной самодеятельности, высматривая дружеские лица среди собравшихся заключенных. Представителей защиты или обвинения не было: от имени обеих сторон выступали узники. Вынесение приговора тоже было коллективным.
Почти сразу же раздался нестройный хор голосов. Оскорбления слились в шумный и неразборчивый гвалт. Адвокат воздел обе руки над головой, требуя соблюдать тишину:
— Выступайте по одному! Вы поднимаете руку, я показываю на вас, и только тогда вы говорите. Возможность выступить получат все.
Он показал на пожилого заключенного. Рука его осталась поднятой. Адвокат заметил:
— Можете опустить руку. Говорите.
— Моя рука и есть доказательство его преступления.
Фаланги двух пальцев на руке отсутствовали, и вместо
— Обморожение. Рукавиц у меня не было. Минус пятьдесят градусов: стоял такой холод, что плевок не долетал до земли, замерзая на лету. Но он по-прежнему выгонял нас на работу, когда нельзя было даже плюнуть! Он выгонял нас на работу! День за днем! Два пальца — две ступеньки!
Его слова были встречены одобрительными криками. Адвокат одернул свой серый тюремный ватник, словно это был строгий костюм.
— Дело не в количестве пальцев, которые вы потеряли. Вы заявляете о нечеловеческих условиях работы. Преступление подтверждено. Но это — один пример и поэтому всего одна ступенька.
Из толпы прозвучал чей-то выкрик:
— Я потерял палец на ноге! Почему мой палец не считается за ступеньку?
Почерневших и деформированных пальцев на руках и ногах нашлось более чем достаточно, чтобы заставить начальника лагеря подняться на самый верх лестницы. Адвокат начал терять нити управления, будучи не в состоянии моментально придумать и претворить в жизнь новые правила, способные утихомирить возбужденную толпу.
Перекрывая всеобщий шум, Синявский вдруг вскричал громким голосом:
— Вы правы! Ваши травмы — это преступления. Каждая из ваших травм — преступление.
Начальник лагеря поднялся еще на одну ступеньку. Громкие возгласы и споры постепенно стихли. Собравшиеся стали слушать Синявского.
— Правда заключается в том, что я совершил больше преступлений, чем здесь осталось ступенек. Если бы лестница тянулась до вершины горы, мне пришлось бы подняться по ней до самого конца.
Адвокат, удрученный тем, что подсудимый нашел способ обойти его систему, поинтересовался:
— Значит, вы признаете, что заслуживаете смерти?
Начальник лагеря заговорил обиняками:
— Поднимаясь на ступеньку вверх, разве нельзя потом опуститься на ступеньку вниз? Если ты совершил дурной поступок, разве не можешь потом сделать добро? Разве не могу я попытаться исправить то зло, которое причинил?
Он показал на заключенного, потерявшего палец на ноге.
— Вы лишились пальца в результате обморожения, и за это я поднялся на одну ступеньку. Но в прошлом году вы захотели отправить свой заработок семье. Когда я объяснил вам, что в нашей несправедливой системе вы не зарабатываете столько, чтобы покрыть их потребности, разве после этого я не дал вам денег из своей зарплаты, дабы возместить разницу? Разве не я лично проследил за тем, чтобы ваша жена получила деньги вовремя?
Заключенный огляделся по сторонам, но ничего не ответил. Адвокат спросил:
— Это правда?
Узник неохотно кивнул.
— Правда.
Начальник лагеря сошел на одну ступеньку вниз.
— Разве нельзя мне опуститься на одну ступеньку за такой поступок? Признаю, что я сделал еще недостаточно для того, чтобы исправить причиненное мною зло. Так почему бы не позволить мне жить дальше? Позвольте мне провести остаток жизни, пытаясь возместить убытки! Разве это не лучше, чем просто убить меня?