КОМ 2
Шрифт:
— Сначала не видел.
— А как же догадались, что речь идёт о Панкратове?
— Да потому что это сегодня в столовой было! Великий князь с нами за стол сел и обед на двоих заказал, сказал ещё официанту: «Мне с товарищем…»
Вокруг рта капитана залегли неприятные жёсткие складки:
— Господин хорунжий, я понимаю, что это против правил, но в интересах следствия вынужден потребовать от вас показать: над каким именно местом в письме смеялись остальные участники потасовки? — он повернул и подвинул ко мне бумагу.
Ощущение не из приятных, однако пришлось читать.
— Так вот, после приветственных строк, самое начало:
— Вы понимаете, что это в корне меняет дело?
— Нет, — честно сказал я. — В рыло-то я ему первый двинул.
— М-хм… — капитан потёр висок. — А до того, как вы увидели прочих участников событий, не слышали ли вы ещё чего, кроме смеха?
Я постарался припомнить:
— Вроде, Дениса голос. То ли: «Отдайте!» — то ли: «Перестаньте!» — такое что-то.
— Ага, Панкратов всё же кричал?
— Да ежли он умеет кричать-то… Так, как придушенный. Он и заикается же ещё.
— М-хм. Что ж, благодарю вас за честные показания. Распишитесь вот здесь и здесь.
Пока я ставил подписи, капитан повернул в приборе какой-то рычажок, и звуки зала стали отчётливо слышны — покашливание, ёрзанье, шаги полицейских. Капитан забрал мою бумагу:
— Господа, прошу встать всех свидетелей, явившихся после начала драки, — заскрипели сдвигающие стулья, поднялось человек двадцать. — В свете открывшихся фактов ваши показания становятся малозначимыми, однако в ближайшие две недели территорию университета вам покидать запрещено. Прошу садиться, — снова заскрипели стулья. — Теперь прошу встать задержанных, принимавших участие в драке, из числа тех, кто также не видел её начало, — он зачитал фамилии. На сей раз поднялось семеро.
А я всё на сцене как дурак сижу, уходить-то не велено было.
— Согласно статье двести шестьдесят два Уголовного уложения, за участие в массовом нарушении общественного порядка на каждого из вас налагается штраф в размере пятисот рублей, — тут я едва не присвистнул. — Также в соответствии с уставом университета, каждому надлежит четыреста часов обязательных общественно-полезных работ, ответственность за их организацию возлагается на административно-хозяйственный отдел университета, с обязательными отметками в специальных табелях университетского полицейского участка.
— Касательно остальных участников инцидента, — капитан зачитал все наши фамилии, включая Панкратова, — дело передаётся в Третье отделение. Покуда прошу оставаться на местах, сейчас мы выясним, сможет ли сегодня прибыть следователь. В противном случае все вы отправитесь под домашний арест в свои комнаты. Остальные могут идти.
Случайные свидетели тут же встали и, слегка толкаясь и тараща глаза, вышли из зала.
Следователь, среднего роста суховатый мужчина безо всякого веселья в глазах, прибыл через сорок минут. Потолковав для начала с капитаном, он вызвал сперва Панкратова (кажется, показывал ему вконец измочаленное письмо), потом меня — тут почти слово в слово повторился разговор с капитаном, и потом уж по порядку всех остальных. Снова говорил с капитаном, что-то писал.
Время шло к полуночи, когда нас с Денисом пригласили в очередной раз на сцену.
— Господин Коршунов, господин Панкратов. С вас на сегодня сняты все обвинения. Тем не менее, в течение ближайшей недели пределы университета вам покидать запрещено. Возможно, понадобятся ваши повторные
— Так меня неожиданно вызвали… — испуганно прошептал Денис.
— Именно принимая во внимание данный факт, ваши действия не расценены как провокационные.
Денис, видать, совершенно был выбит из себя всей этой ситуацией, потому что в обычном состоянии ни за что бы не спросил:
— А что же будет с ними?
— Тут разбирательство будет продолжено. Смеялись ли эти господа над самим письмом или над поступком члена Императорского Дома, описанном в этом письме? В первом случае это «оскорбление чести дворянина, совершённое с особым цинизмом», и господам грозит исключение из университета с запретом на последующие поступления в высшие учебные заведения. В последнем случае их действия подпадут под определение «оскорбление словом высочайшей особы». Далее следствие будет выяснять: было ли намерение? Коли было — каторга. Коли по неразумию и невежеству — бессрочная высылка с запретом въезда в столицы, а также проживания и пребывания более трёх дней подряд в городах с численностью населения более восьмидесяти тысяч человек. И об обучении, само собой, также придётся забыть.
Денис смотрел на следователя в совершенном ужасе.
А я думал, что, скорее всего, решение будет средним. Высылка. А для карьериста и лизоблюда это, пожалуй, похуже казни будет.
ПОСЛЕ ДРАКИ
Мы с Панкратовым топали в спальный корпус в несколько пришибленном расположении духа. Кто бы мог подумать, что таким образом возьмёт всё, да и обернётся? Нда.
— Не дождутся! — вдруг воскликнул Денис и остановился.
— Чего ты? — удивился я.
— С сентября, как меня сюда доставили, цепляются эти… Всё хотят показать, что я дрянь, тряпки рваной хуже. Как игра у них такая. Выдавить меня отсюда. Не дождутся! — он потряс кулаком в чёрное ночное небо, лихорадочно блестя глазами. — Пусть я чурбак неотёсанный, пусть! Но теперь, когда сам Великий князь меня товарищем назвал… Да я… — он схватил меня за руку, — я лучшим в своём деле стану! Понимаешь ли, Илья Алексеич?!
Но меня поразило другое. Я осторожно высвободил руку из клещей Панкратова:
— Слушай-ка, братец… Жар у тебя сейчас в душе горит — ты его запомни-ка.
Он смотрел на меня, не понимая. Я счёл должным пояснить:
— Ты заметил ли, Денис, что заикаться-то перестал?
Он страшно удивился:
— А и в-в-ве-ер…
— Стоп! — я тряхнул у него перед носом сжатым кулаком: — Жар! Верь в себя!
Денис засопел, водя туда-сюда глазами, словно собирая по крупицам оброненное ощущение, задрал лицо вверх, к звёздам. Прошептал:
— Да. Я могу!
— Вот, на том и стой. Пошли, заполночь уже.
Я, честно говоря, опасался, что в назидание за дебоширство спальный корпус окажется закрытым, и придётся нам ночь на лестнице куковать, но сквозь неплотно притворённую дверь пробивался свет и слышался негромкий разговор. Зашли. Комендант с дворником в стеклянной будочке при входе чаи гоняют.
— Вечер добрый. Не взыщите, Фёдор Семёныч, что так поздно мы нарисовались.
— Ночь уж, какой тебе вечер, — проворчал Семёныч.