Комбинат Эскулапа
Шрифт:
Это лечится тем, что у человека вырабатывают уверенность в себе, она же - тренинг ассертивности. Каждому хочется, чтобы - верняк. Сделано - могила.
Термист
Это человек особенных качеств и наглухо скованных душевных движений. Нет, не так: ЭТОТ человек был особенных качеств и наглухо запертых душевных движений.
Термисты - сотрудники ожогового центра.
Я не стану описывать условия и специфику работы. Это лишнее. Лежат там, бывает, годам.
По задумке, мы, студенты пятого курса, должны были побывать в ожоговом центре и посмотреть, как там идут дела.
Дела шли заведенным путем.
Нас встретил куратор: человек, о котором ходили легенды: во-первых, без содержания; во-вторых, сам он своими действиями не подавал к ним никакого повода.
Просто-напросто он был высок, худ, с волчьим лицом и повадками. Огромные редкие зубы, клешнеобразные лапы, абсолютная неспособность к улыбке. Голос покойного генерала Лебедя. Стиль общения - тот же. Что понятно: человек подневольный, военный, благо дело было в Военно-медицинской академии. Фантомас мог запросто и нервно топтаться в углу, прикуривая сигарету от предыдущей.
Он нисколько не истязал нас, не спрашивал, не гонял. Всем поставил зачет. Скупо и дозированно информировал, многое показывал. Мне стало понятно, что термистом я не стану никогда, хотя и так было ясно.
Однажды он рассказывал об объеме обожженной поверхности, при котором более или менее вероятно выживание. Ведь самый вред - не от самого ожога, а от того, что в кровь попадают продукты распада и, скажем, блокируют почки.
Он говорил, что половина - это очень плохо. Конкретнее говорил мало. Как изучишь, кому поставишь эксперимент?
Под занавес термист, щурясь и взвешивая каждое чеканное слово, произнес:
– Есть мнение, что у некоторых лиц может существовать определенное представление...
Он говорил о материалах опытов над заключенными, поставленных в нацистских - и не только, я думаю, хотя нам важнее было лес валить - лагерях. Я уверен, что термист располагал этими сведениями и пользовался ими.
Бог обращает ко Благу любое Зло. Не унывайте, граждане: этот грех, по-моему, смертный; я что-то забыл, приунымши.
Сердце, разбитое голубой, но целой, кружкой
Покойный дед, Небесное ему Царствие, дожил до золотой свадьбы и не раз назидательно говорил мне нечто солдатское-походное: "Ложку, бритву и жену - НЕ ОТДАВАЙ НИКОМУ". Старенький уже был, и поучал часто.
Потом говорил: "Говны вы все", и ложился поспать.
Как же не дать, когда каждая сволочь норовит воспользоваться, не спросясь?
Помню, как я устроился интерном в свою первую больницу. И там, конечно, вызубрил назубок окружной пищеварительный устав чаепития.
Завел
Такие персональные кружки имелись у всех.
Ну, и послали меня вскоре на какие-то курсы дополнительного врачевания. Вернулся через месяц, спрашиваю у своего подельника, колоссального объема сослуживца:
– Ну, что? Как моя кружка? Была ли она мне верна? Что-то я ее не вижу?
Коллега развел ручищами, по женской мечте в каждой:
– Я вынужден признать, что за все время вашего отсутствия она занималась откровенной проституцией.
"Вешай, братцы, вешай! Вешай осторожно!"
Недавно я про это уже писал, так что самому странно:
Это был у Марка Твена такой стих в одном рассказе, от которого (стиха) некто - автор, что ли - сошел с ума:
| "Режьте, братцы, режьте, Режьте осторожно! Режьте, чтобы видел Пассажир дорожный!" |
Речь шла о билетах в автобусе. "Красный (речитативом) стоит № центов, желтый стоит №№ центов, и так далее". И о билетере, который это самозабвенно распевал.
...И вот бригаду Скорой помощи пригласили на очередное повешение. Они ехали и все боялись, что опять попадут на сорок дней: угощаться, поминать, разыскивать свежих...
Но нет, не свежих. Сорок дней - это да, зато на улице, в Мурино. Повесился один. А какой-то маньяк вскрыл ему брюхо уже потом.
Наверное, грешный был человек, и вовсе не Прометей, так что печень ему выклевывали обычные вороны с помойки, и шею тоже они исклевали всю. Но сорок дней есть сорок дней! плевать на печень, когда душа уже перед Богом.
В общем, дохтура попали не на тот, что хотели, пир.
А другая Скорая, уже психиатрическая, поехала в парк Сосновка на вызов.
Там были два мужичка, решившие растравить себе душу. Дело в том, что это как раз совпало с головщиной повешения их третьего товарища на суку в той же Сосновке.
Пришли помянуть. Все же не какая-то нерусь! Взяли водочки, закусочки.
Пришли к тому же месту, а оно занято: там уже новый висит.
"Вешай, братцы, вешай! Вешай осторожно! Вешай, чтобы видел пассажир дорожный..."
Следственный эксперимент при кажущейся попытке к бегству
"Есть наслаждение и в дикости лесов", писал Константин Батюшков. Во всем есть, если поискаться.
Скорую прислали выразить свое мнение по поводу огнедышащего убийства. Семья из трех человек - сын (лет двадцати, поспешно слинял), мама и папа - огнедышала, попив хмельного, да так, что стало огнедышать висячее ружье, надышавшись парами в последнем акте этой постановки.
Крошка-сын к отцу пришел, взял дробовик и заправил папе в живот. Папа остался в кресле.