Компаньонка
Шрифт:
Кора невольно рассмеялась. Флойд Смизерс. Хороший парень. Она вспомнила своего Говарда, который родился на четыре минуты раньше брата и, казалось, именно поэтому рос таким бесстрашным, стремился действовать и брать свое. Она скучала по ним обоим. И беспокоилась. Надо им сегодня написать, напомнить, чтобы были осторожны. На ферме так легко пораниться.
– Спасибо за схему. – Она надела перчатки и забрала салфетку. – Но, боюсь, с Луизой я вам не помощница. Она, кстати, юная. Ей пятнадцать. Она приехала учиться танцу. А я ее сопровождаю и оберегаю.
– Но я только хочу…
Кора предостерегающе выставила ладонь.
– Попытайте
Он посмотрел на нее с укоризной, как будто она не права, как будто что-то у него украла. Но, уходя, Кора не раскаивалась. Он хороший парень, у него замечательное будущее. Она тоже оказала ему услугу.
В метро и впрямь оказалось очень душно. Она надеялась, что внизу будет прохладней, раз там нет солнца, но в вагоне была толпа, воздух спертый, влажный, пахло мочой и немытыми телами. И все-таки чувствовалось, что поезд едет быстро, и это было здорово – так свободно мчаться под землей. Все места были заняты, Кора стояла, держась за петлю, и слышала споры двух стариков по-французски и еще чей-то упорный кашель. Она старалась не смотреть на людей слишком пристально. Дома в переполненном транспорте она всегда смотрела в окно, не столько ради пейзажа, сколько из вежливости. Здесь люди тоже смотрели в окна, хотя снаружи ничего не было видно, кроме стен туннеля.
Поезд останавливался часто и ненадолго. Кора отходила в сторонку, давая людям пройти, поднимала голову, чтоб не задевали шляпу, и следила за остановками: все ближе и ближе к пункту назначения. Несмотря на зловоние, ей хотелось ехать подольше, чтобы подготовиться наяву увидеть то место, куда ее влекло. Трудно было поверить, что это реальный дом из красного кирпича, а не смутное воспоминание. Вот она увидит этот дом, потрогает эти стены – интересно, что это ей даст?
Кора выбралась на поверхность, под яркие солнечные лучи, отошла в сторонку и развернула салфетку со схемой. Судя по тому, что нарисовал Флойд Смизерс, это совсем рядом, за углом. Кора промокнула потный лоб. Перчатки волглые. Она почти у цели. Кора убрала карту. Улицы и авеню пронумерованы по порядку. Надо пройтись и успокоить нервы – вряд ли она заблудится. Кора раскрыла парасоль и свободной рукой прижала ридикюль к груди.
Флойд Смизерс был прав насчет района: везде ирландцы или по крайней мере ирландские имена. Ремонт обуви Маккормика, жестянщики Келли, закусочная «У Салливана»; наконец, просто «У Пэдди», а сверху слегка закрашенное слово «салун». Кора миновала костел. Народ кругом был, судя по внешности и произношению, в основном местный; впрочем, одна старуха, высунувшись из верхнего этажа, заорала на всю улицу: «Дэниэл Маллиган О’Брайен! Вернись сейчас же, засранец!» (Никто, кроме Коры, – даже сам юный обладатель звучного имени – и головы не поднял.) Там и сям иностранная речь: испанская, французская. В переулке, забитом грохочущими машинами и телегами, несколько девчонок с косицами играли в мяч, перекликаясь на незнакомом языке. Над их головами поперек улицы натянуты бельевые веревки, их дюжины, из окна в окно, и на каждой – белье и одежда, главным образом, детская: рубашонки и распашонки, короткие штанишки с заплатами на попе, платьица с обтрепанными подолами.
Чем дальше, тем больше детей. Теперь они везде. На всех тротуарах, у каждого крыльца – с полдюжины, бросают мяч со ступенек, катаются по перилам. Кто идет с мамой, кто с мужчиной
Кора миновала беременную с огромным синяком на щеке, в обтерханной шляпке, с ребенком на бедре и еще одним у подола. Она поймала взгляд Коры и свирепо зыркнула в ответ.
И всюду младенцы, младенцы. Они кричали из открытых окон и на руках у детей постарше. Ехали в шатких колясках, спали в платках у мам на груди. Женщина в длинном черном платье кормила ребенка на скамье у дверей в бильярдную, выставив дряблую грудь на всеобщее обозрение. Корино потрясенное лицо она поняла по-своему, улыбнулась и что-то весело прощебетала по-итальянски.
У Коры кружилась голова – то ли от жары, то ли от смеси резких запахов. Свежий хлеб. Кошачья моча. Расплавленный сыр. Хозяйственное мыло. Жареное мясо. Кора хотела зайти в кафе, но слишком поздно заметила, что все посетители – мужчины. Она выскочила наружу, а вслед ей понеслись иноязычные реплики, кажется, в лучшем случае грубоватые.
Кора снова достала схему. Она была еще не готова. Но уже устала ходить по жаре.
Ее обогнали три визжащие девчонки в поношенных платьях. Младшая задела ее худеньким плечом, на бегу – только черная косичка мелькнула – крикнула: «Простите, мэм!» – и на секунду обернулась, просияв щербатой улыбкой.
Кора чуть не прошла мимо дома. Она бы его и не узнала, если б не адрес: в памяти дом был гораздо больше. Всего четыре этажа, в каждом по пять окон, наверху глухая стена. Вот палисадник, которого она не помнит, за забором, с дорожками, с широкими запертыми воротами и двухэтажным деревянным флигелем. Но красный кирпич главного корпуса был ей знаком, вот и золотая табличка у дверей, а на ней крест и черными буквами надпись: «Нью-йоркский дом призрения для одиноких девочек». Кора мрачно посмотрела на табличку. Столько лет висит. Неужели не могли придумать названия получше?
На улице пахло сладким тестом; кажется, печеньем. Если бы такие запахи витали тут, когда она была голодным ребенком, она бы их, конечно, запомнила. Сиротки теперь что, едят печенье? Или пекут его на продажу? Были и очевидные перемены: за оградой висели простенькие качели, вместо сидений – крышки от упаковочных ящиков. Еще – канат, завязанный снизу узлом. Но кое-что осталось как прежде. Рядом с качелями, у дверей, свалены в кучу холщовые сумки. Стирку принесли. Кора посмотрела на крышу.
– Я могу вам помочь?
Кора обернулась. Молодая монахиня с тенью усиков над верхней губой поднималась по ступенькам, за ней мужчина в фартуке нес деревянный ящик.
– Ой. Да, – сказала Кора и тоже стала подниматься. – Я… хотела бы с кем-нибудь поговорить.
– О чем? – Монахиня доброжелательно глянула на нее и приподняла ящик за край. Мужчина, удерживая основную тяжесть ящика, вытащил из кармана связку ключей.
Кора замялась. Но монахиня явно спешила.
– Я здесь жила, когда была маленькая, – выпалила Кора.