Компаньонка
Шрифт:
– Та самая пьянь, которая чуть не испортила нам свадьбу? – Голос Коры не слушался, срывался на истерический визг. – Которая меня оскорбила?
– Обычно он не пьет. – Алан взглянул ей в лицо. – Он до сих пор раскаивается. Для него это был тяжелый день.
Она выставила ладонь: хватит, молчи. Ее по-прежнему тряс озноб, голова болела, в трамвае ей было плохо, но это пустяк, ничто по сравнению с теперешним кошмаром. И кошмар сгущался, потому что муж ведь даже не раскаивался, не раскаивался ни капли. Ему не было стыдно, он не
– Что ты такое говоришь?
Он молчал.
– Почему это для него был тяжелый день? – Она чуть не расхохоталась. – Он что, ревновал? Хотел сам за тебя выйти? – Глумливая улыбка пропала, когда она прочла муку в его лице. Она посмотрела в сторону, держась за край кровати. Руки, его руки, перебирали рыжие волосы, гладили веснушчатое плечо.
Дура она, дура. И в тот счастливый день была дура в белом платье, с цветками апельсина в волосах.
– Уже тогда? Еще до нашей свадьбы?
Алан кивнул. Наклонился, подобрал осколок и положил на столик, глядя на зазубренный край.
– Вы и тогда этим занимались? Даже тогда?
– Нет. Тогда мы решили прекратить.
– Пре… прекратить?! – Стены рушились, словно картонные декорации в финале водевиля. – А… начали вы когда?
– Мы познакомились на юридическом факультете.
Кора потрясла головой. Говорить она не могла. Вот. Вот почему он к ней не прикасался.
– Я не хотел причинять тебе боль, Кора. Я хотел тебе помочь.
Она сузила глаза:
– Ты меня использовал.
– Нет. Нет. Не использовал. Я думал, мы сможем остановиться. Я старался. Ты не представляешь, как я старался.
Она глянула на зазубренный осколок. Взять бы его и перерезать горло – себе или ему. Но дети. Они в Парке Чудес, катаются на каруселях. Придут домой к обеду, устанут, полезут обниматься. А если бы они вернулись домой с ней? Если бы Кора с Хэрриэт не уговорили детей пойти в парк без мамы? Если бы один из них взбежал по лестнице и увидел то, что увидела она, – это извращение, прямо в нашем доме?
– Подлец.
– Кора. Не говори так. Это неправда, и ты сама это знаешь. – Он не отводил от нее блестящих глаз. – Ты же знаешь меня.
– Ничего я не знаю. Ты говорил мне, что любишь. Так искренне.
– Говорил. Люблю. – Он сглотнул. По щеке скатилась слеза, другая. Повисли на усах. Коре ни капли не было его жалко, она вообще ничего не чувствовала. – Я люблю тебя, Кора.
– И при этом занимаешься этой мерзостью. С мужиком. А к жене не притрагиваешься.
– Мы же договорились, что ты больше не будешь рожать.
Она покачала головой. Нет, она не потерпит этот отеческий тон, снисходительное воззвание к логике. То, что он говорит, нелогично. И он ее не запутает.
– От мужчин дети не рождаются, правда, Алан? Но это тебя не останавливает.
– С мужчинами все иначе.
Она скривилась. Безумие какое-то. Бессмыслица.
– Это с тобой все иначе, Алан. Другие мужчины этим
Алан, поколебавшись, кивнул.
– И при этом тебе нужна жена, чтобы никто не узнал. Чтоб не догадывались даже.
Он снова кивнул.
– Ты мог выбрать любую женщину в Уичите, красивее, богаче, из хорошей семьи, а выбрал меня, потому что я молодая дурочка и сирота и ничего не смыслю!
– Я выбрал тебя, потому что ты мне понравилась. – Глаза у него до сих пор блестели, и белки были красные, но он улыбнулся. Да, он улыбнулся и вытер слезы тылом ладони. – Я восхищался тобой, Кора. С самого знакомства. И я подумал, что смогу помочь тебе. – Он прикрыл глаза рукой. – Я знал, что не смогу любить женщину, как обычно мужья любят жен, но я знал, что могу тебе помочь, украсить твою жизнь. Я думал, что этим заглажу…
Она расхохоталась, и хохот превратился во всхлип.
– Что загладишь? Мерзости, которые ты творишь за моей спиной? Это, знаешь ли, невозможно загладить, спасибо большое! Я бы лучше осталась девушкой, жила бы одна!
– Нет. Нет. Не это. Мы тогда прекратили. Я имею в виду, заглажу то, что я любил его. Я не мог удержаться.
Наступила пауза, только птица чирикала за окном да лошадь медленно процокала по улице. Глупая Кора. Теперь она вечно будет съеживаться, вспоминая, как лежала в этой постели под ним, как уверена была в его желании. Но он всех надул. «По всеобщему признанию, мистер Карлайл влюблен в свою молодую невесту». С каким удовольствием она прочла эти строчки в газете. Идиотка.
– Вон из дома, – сказала она. – Сегодня же вон, пока дети не пришли. – Она отвернулась. Если он действительно раскаивается, если ему правда стыдно, ему остается лишь бесшумно уползти с глаз долой. Но он не двинулся. Она в ярости развернулась к нему: – Слышишь меня? Вон!
– Ты уверена? – Он смотрел в пол. – Подумай немного, Кора. О своей жизни, о том, что у тебя есть. Мальчики. Дом. Ты ни в чем не нуждаешься. Друзья, приятная жизнь. И я, Кора. Я люблю тебя. Люблю.
– Ложь.
– Нет, не ложь. – Он, кажется, был уязвлен. – Я ведь заботился о тебе?
– Я больше не хочу, чтобы ты обо мне заботился. Ты… содомит, – яростно выпалила она. Гнев придал ей сил, уверенности. – Если я расскажу, что видела, любой судья пойдет мне навстречу и я получу развод и все твое имущество.
Он встал и потер щетину.
– В таком случае, – тихо сказал он, – я буду разорен. Возможно, мертв. Уясни себе это. Я не смогу практиковать, не смогу зарабатывать деньги на жизнь тебе и мальчикам. – Он поглядел на нее. – И знай, что есть люди, которые убьют меня, если узнают. Подумай хотя бы о детях. Им будет больно, плохо. Ты лишишь их будущего. Кора, пожалуйста, подумай об этом.