Компаньонка
Шрифт:
Круглая, как яблочко, темноволосая женщина кивнула немцу из-за стойки:
– Buongiorno [26] . Что хотите купить?
На ней было черное платье с высоким воротом и рукавами до запястий. Она доставала из картонной коробки резиновые грелки и вешала их на крючках в стене.
Кора повернулась к немцу:
– Выбирайте, что душа просит.
Кору все еще захлестывала радость. Миссис Мэри О’Делл. Завтра, завтра она отправит письмо.
26
Добрый
– Апельсинового лимоната. Спасипо. – Он снял очки и протер рукавом.
– Мне то же самое, – попросила Кора, стараясь говорить помедленнее – кто знает, хорошо ли эта женщина понимает по-английски. Кора показала два пальца: – Две бутылки, пожалуйста. Две.
Продавщица поставила на стойку холодные бутылки. Кора положила на прилавок четверть доллара, и, подняв глаза, заметила, что немец на нее смотрит. Он поймал ее взгляд и отвернулся.
Продавщица выгребла из кассы сдачу маленькими, морщинистыми руками в ярко-красных пятнах.
– Scusi, – добродушно сказала она, пошевелив пальцами. – Solo le uva [27] .
Кора улыбнулась, как будто поняла, сказала «спасибо» и вслед за немцем, который нес бутылки, пошла к одному из трех пустых столиков. Вокруг жужжали мухи, но немец включил вентилятор и развернул к столу. Придвинул Коре стул с проволочной спинкой, сел сам.
– Спасибо, – пробормотала Кора.
– И фам. – Он поднял бутылку, словно салютуя.
27
Простите… Это всего лишь виноград (ит.).
– Вы поняли, что она сказала?
– Тшего? – Немец нагнулся поближе, чтоб вентилятор не заглушал слова.
Кора быстро глянула на женщину у стойки:
– Что она сказала про свои руки? Что это за пятна?
Вдруг какая-то сыпь. Она не решалась притронуться к напитку.
– Я не знайт итальянский, – он отпил, – но, я тумаю, она делайт вино.
Кора посмотрела на немца. У него была золотая полоска на радужке глаза – как солнечный луч.
– Вы серьезно?
Немец кивнул.
Кора перевела взгляд на женщину; та все развешивала грелки. За шестьдесят, не меньше. Золотой крестик на шее.
– Ужасно. Ее же могут арестовать.
– Ушасно. Йа.
– То есть ужасно, что она этим занимается, – уточнила Кора. – Она его продает? Как бутлегеры?
Немец улыбнулся:
– Скорей фсего для домашних. Итальянцы пьют вино как фоду.
Кора снова глянула на продавщицу:
– А если агенты придут и увидят ее руки?
– Ну, тогда ей тотшно не отмыться. – Он глотнул лимонаду. Кора с трудом удержалась от улыбки.
– Это не смешно, – сказала она. – Я правда беспокоюсь.
– Напишите сфоему сенатору. – Он поднял лимонад. – Пускай отменяйт закон Волстеда [28] .
Кора
– А. Так вы из «мокрых».
– А фы «сухарик»?
– Да, «сухарик». – Она села очень прямо и сняла перчатки. Хотелось пить, а бутылочка такая холодненькая, запотевшая. Следы винных пальцев не причинят Коре вреда.
Немец сузил глаза:
– И тшего? Фы бы отправляйт ее за ретшетку?
28
Закон, принятый в 1919 г. в США и регламентировавший принудительное введение 18-й поправки к Конституции, которая запрещала производство, продажу и транспортировку алкоголя.
Апельсиновый лимонад оказался сладким и шипучим. Кора подержала его во рту, прежде чем проглотить.
– Если она продает яд, который разрушает семьи и жизни, – да. Отправила бы.
– Гм.
Кажется, он ей не совсем поверил. Кора не колебалась. И не таких умников убеждала. Она глотнула еще и поставила бутылку.
– С тех пор как мы избавились от пьянства, в стране стало лучше, вам так не кажется? – Она слегка повысила голос. Итальянке тоже невредно послушать. – Вы знаете, что в нью-йоркских больницах закрылись целые отделения, где раньше лежали люди, отравлявшие свою кровь? Мне кажется, это называется прогрессом.
– Сато на улицах польше стреляйт.
– Преступники – возможно, – пожала плечами Кора.
– Найн. Не фсегда. И мне сдавайтс, польше народу умирайт от паленого джина. – Он прижал бутылку к груди, к масляному пятну на фартуке. – Я потавал лутшее пиво в штате. Плескайтс в кружке, как золото. Здоровое, тшистое, хорошее пиво. Никому не вретило.
Кора набычилась:
– Вы работали в салуне?
Он поставил бутылку на стол.
– Я тержал пивной садик. В Куинсе. Хорошее место, бес гангстеров, бес перестрелок. – Он скрестил руки. – Люти приходить с детьми, с младенцами. Тшего плохо? Никто не напивайт. Моя жена с ребенком там обедала.
– Вот как, – сказала Кора.
Она не догадывалась про жену и ребенка. Теперь ей стало совсем стыдно за то, как она себя вела на прошлой неделе. И за свои дурацкие сомнения: правильно ли будет угостить его лимонадом. Она попыталась вообразить, как они живут всей семьей в тесном углу под крышей приюта. Неудивительно, что он язвит: он же лишился бизнеса. Но каждая перемена, даже если она к лучшему, имеет свои оборотные стороны. И, что ни говори, пивной садик – не место для детей.
Немец махнул рукой:
– Нефажно. Я не об этом хотел говорить. – Он сидел так близко к вентилятору, что ветерок сдувал капли пота с его широкого лба набок. – Я о фаших токументах. Не мое дело, конетшно. Но я фас впустил и теперь, я так думайт, ответшаю.
– Отвечаете? – Кора поднесла бутылку к губам.
– Йа.
– За меня?
– Йа.
Она чуть не расхохоталась:
– Очень мило с вашей стороны. – Кора хотела, как он, прислониться к спинке стула, но корсет не позволил. – Уверяю вас, со мной все будет хорошо. Я взрослая женщина.