Компаньонка
Шрифт:
— Сними с себя одежду, пожалуйста, и прими душ. Я тебя жду.
Собираю фотографии, которые опять рассыпались по всему полу, пока мы боролись. Внимательно рассматриваю каждую. На последней фотографии среди взрослых летучих мышей можно разглядеть новорожденного мышонка. С помощью фотомонтажа мышонок одет в белые ползунки. С любовью целую фотографию. Детеныш такой крошечный, что большая часть поцелуя достается взрослым мышам. При мысли о том, что я целую летучих мышей, мне становится не по себе. Рву все снимки, запихиваю в их конверт, а конверт бросаю в мусорное ведро
Она выходит из душа в махровом белом халате. Бормочет старинную детскую песенку, вытирая мокрые волосы маленьким полотенцем. Внезапно смолкнув, поворачивается ко мне: «Знаешь, откуда письмо? Откуда оно отправлено ровно два дня назад?!»
— Из Нового Орлеана. Ты же говорила, что, скорей всего, она там.
— Конечно же, не там. Как думаешь, где она?
— В Нью-Йорке?
— Ты не хочешь хоть немного подумать? — злится она.
Молчу, закусив верхнюю губу. Ей все же сейчас очень тяжело. Очень.
— Она в Греции! — с победным видом сообщает она. — На каком-то острове, в нескольких часах пути от Афин! И вместо того, чтобы встретиться со мной, она отправляет эти паршивые фотографии! Да и еще и с такой гадостью — на летучих мышах мои ползунки! Спасибо, мамочка! Спасибо, спасибо!
Она изо всех сил пинает свой мольберт. «Казнь китайца, съевшего панду» с грохотом обрушивается на пол.
— Хватит! — прошу я. — Оденься. Терпеть не могу, когда кто-то ходит в халате.
— А знаешь, по твоему виду ясно, что у тебя с личной жизнью все плохо. Да что там говорить — по твоему виду? И так ясно, что твоя личная жизнь в глубокой спячке, застыла, как река подо льдом, иначе бы ты тут не оказалась.
— Благодарна вам за психоанализ, юная госпожа. Но будьте так любезны, прикройте ваш милый рот и как можно скорее наденьте на себя что-то, чтобы нам можно было уже уйти отсюда. Кстати, тогда моя благодарность удвоится.
— Неплохо, — язвит она, усмехнувшись. — Совсем неплохо. Всегда говорила: кто переспит с гением, проснется мудрецом.
Выхожу и жду в коридоре, чтобы гений мог спокойно одеться. Все мои комплексы словно вскрылись в одночасье, как гнойник. Ох. А я-то думала, что у меня острый язычок! Вытаскиваю из мусорного ведра конверт. В самом деле, отправлено из Греции. Чего добивается эта женщина?
Дверь открывается. Бросаю конверт в ведро, будто он жжет мне руки. На ней мужская рубашка, которая очень велика ей, и белые кеды. Слишком длинные рукава и широкие плечи рубашки, мокрая челка треугольником — все это делает ее маленькой и трогательной.
— Пойдем в бар, выпьем? — предлагает она.
— Еще только пять часов.
— Без пятнадцати шесть, я в комнате посмотрела.
— А где Мэри Джейн?
— К сожалению, сегодня вечером и ночью за ходячую проблему в моем обличии отвечаешь ты. Когда я получила конверт, я сказала, что хочу поскорее вернуться на корабль и ответить маме. Мы договорились, что М. Дж. останется гулять по Афинам, там же поужинает и, по всей вероятности, там же и заночует, а на корабль вернется лишь под утро.
— Пошли, — говорю я.
Где тонко, там и рвется.
Мы садимся за круглый столик. В баре только мы и еще бармен. Не тот, что раньше, с лошадиным хвостом и мышиным личиком, а другой. Молодой парень в очках с взъерошенными волосами. Читает Пруста, которого прячет под барной стойкой. Бармен, читающий урывками Пруста, это к добру.
На левом кармане ее рубашки вышиты чьи-то инициалы. Чтобы не молчать — молча пить виски с колой просто невыносимо, — спрашиваю:
— Это инициалы твои или кого-то из родственников?
— Нет. Никого из родственников я не люблю. Особенно деда, — отвечает она. — Он всю свою жизнь посвятил попыткам добиться успеха. А деньги — единственное, что он считал успехом. Отцу, например, он никогда не давал быть самим собой. А отец был другим: он хотел просто жить, обычной повседневной жизнью. Для него важно было жить полной жизнью каждый день. Хотя для многих повседневная жизнь — бесконечная пытка. Отец хотел одного: чтобы не звонил телефон, быть одному, сидеть где-нибудь, где никого нет, в одиночестве, читать книги и размышлять. Дедушка был против. Так же как и против того, чтобы меня учили в обычной школе. Упрямство этого тирана и его равнодушие вынудили отца стать «бизнесменом». Это его рубашка. В тот день, когда отец покончил с собой, на нем была эта рубашка. Когда мне плохо, я надеваю ее.
— Чтобы стало еще хуже?
— Да, чтобы стало еще хуже, — говорит она, с вызовом глядя мне в глаза. — Надеюсь, ты не фанатка треугольника счастье-здоровье-успех. Надоело. Хватит того, что я живу по их религии, любуюсь их потугами на искусство и придерживаюсь их гигиенического образа жизни. Ты даже представить себе не можешь…
— Послушай, тебе всего двенадцать лет. Если бы мне кто-нибудь предложил опять стать двенадцатилетней, я бы умерла от радости. Ты права, когда ненавидишь, сердишься, взрываешься. Но знаешь… Со временем твой пыл поубавится. Чем старше ты будешь, тем меньше боли будешь чувствовать, перестанешь все подряд принимать так близко к сердцу — я уже сейчас могу сказать тебе, что ты не будешь и не сможешь жить по-настоящему. В том, что ты сейчас переживаешь, в этом возрасте, есть своя ценность, в глупостях, которые беспокоят тебя сейчас, есть своя красота. Ты мне веришь?
— Она могла приехать и встретиться со мной, — вздыхает она. — Мы так редко видим друг друга. Она же моя мать! Я люблю ее. Я скучаю по ней. Мне больно, понимаешь? Очень больно.
Она ложится на стол и начинает плакать. Бармен явно нашим страданиям предпочитает страдания Пруста. Он не поднимает головы и даже не смотрит в нашу сторону.
— Существа нашего племени первую порцию безответной любви получают от матерей, — задумчиво бормочу я. Теперь я знаю: мы с девочкой — из одной стаи. Из одного теста. Я заметила, что сделала ей больно. Но разве можно о чем-то говорить честно и не сделать больно? Наверное, у таких, как мы, быть слишком честными и делать этим больно — дурная привычка.